Мои друзья - Хишам Матар
Я оставался с ним до регистрации. Он летел в Александрию, а оттуда поедет на машине до границы. Меня поразило, с какой силой Мустафа обнял меня на прощанье. И долго держал в объятиях, и я, кажется, почувствовал его страх. И понял: вся эта ерунда про то, что я должен ехать с ним, не имела никакого отношения к политике. Когда мы отодвинулись друг от друга, глаза его были красными, и он все не убирал рук с моих плеч.
– Счастливый ублюдок, – попытался я усмехнуться.
Он выдавил кривую неопределенную улыбку, подбадривая скорее себя, чем меня.
91
Оба моих товарища уехали, и теперь я стоял на краю пропасти. Тем вечером, после того как я приготовил ужин и съел его, сидя на привычном месте в кухне, а недопитая чашка кофе Мустафы так и стояла на столе и мои соседи, если бы им было дело, могли видеть, как я ужинаю в одиночестве, экран моего телефона засветился, показывая ливийский номер. Это был Мустафа. Целая флотилия первых и вторых кузенов явилась забрать его с египетской границы. Он ликовал, как человек, который наконец-то оказался в центре событий, и не было страха, что его внезапно задержат, и он мог просто положиться на заботу других людей.
– Али, – окликнул он кого-то. – Где машина, парень?
– Это твой брат? – спросил я.
Но в этот момент что-то сказал Али.
– Отлично, – громогласно отозвался Мустафа. – Но потом сгоняй за ней, дружище.
Али опять что-то сказал.
– Ладно, тогда я подожду здесь. Храни тебя Аллах.
Мустафа вернулся к разговору со мной, голос чуть изменился.
– Как ты там? – Вопрос был совершенно излишним. – Это твой брат? – повторил я.
– Да. Вернулся с фронта, когда узнал, что я приезжаю.
– Передай привет, пожалуйста.
– Парнишка здорово окреп, поднакачался. Молодец.
– Каково это, вернуться?
– Каково? Великолепно. Чертовски здорово. Как воскреснуть из мертвых. Воздух раздувает легкие.
И тогда оно возникло вновь, то новое качество в его голосе, новая интонация, помимо назидательной, которую я не сразу смог определить. Голос звучал уверенно, не одиноко, вот оно, правильное слово, – неодиноко.
92
Вскоре по прибытии Хосама в Бенгази я начал получать от него электронные письма. Несколько сомнамбулические, словно написанные глубокой ночью, когда все уснули, а суматоха дня улеглась. Отец лежал дома, но на специальной функциональной кровати, установленной посреди комнаты, которая раньше была столовой, на первом этаже их семейного дома. Это был тот самый дом, возле которого я когда-то стоял, в нескольких шагах от нашего, в Старом городе, в том районе Бенгази, откуда тремя годами позже и спустя изрядное время после падения режима противоборствующие группировки вынудили жителей эвакуироваться, и моим родителям пришлось переехать в съемное жилье. Но сейчас наш дом и дом Хосама еще не пострадали от бомбежек и обстрелов, и отец Хосама, чей разум ослаб, лежал здесь, чаще всего в одиночестве. Основная жизнь в доме проходила в менее печальной обстановке на верхнем этаже. Сиди Раджаб Зова – известный, как подчеркивал мой отец, под прозвищем «Радар» из-за своей интуитивной способности угадывать подспудные намерения короля Идриса, настолько идеально он сканировал то, что мой отец описывал как «политическую нерешительность и неуверенность монарха, его склонность к беззубым решениям», – ныне едва мог определить личности тех, кто его окружал, членов своей собственной семьи.
Каждый вечер, – писал Хосам в одном из своих первых писем, – отец забывает, кто я такой, и мы всякий раз вынуждены встречаться как в первый. Он предпочитает говорить по-английски. Врач считает, что это нормально, ожидаемо. И потому невозможно не простить его. Я сижу рядом, и мы разговариваем, как случайные попутчики в поезде, а в комнате постепенно смеркается. Я узнал великое множество подробностей из жизни отца и его молодости. Без всяких выяснений отношений, без воздаяний и искуплений мы тихо простили друг друга. В какой-то момент он предложил мне работу. «Я похлопочу за тебя в министерстве», – сказал он, с энтузиазмом вытаращив глаза. Обычно я остаюсь с ним до полуночи. Иногда по утрам он узнаёт меня, и это как будто солнце засияло. Я расправляю плечи, вскакиваю, целую его в обе щеки. Когда это случилось в первый раз, что-то в его лице – легкая неуверенность и замешательство – смутило меня. Он погладил меня по голове и сказал: «Ты всегда был такой». И как только он это произнес, вновь погрузился в туман забвения, взгляд погас, а с ним и мое сердце, унося меня все дальше в прошлое, к полузабытым воспоминаниям.
По какой-то причине отец всегда отказывался научить меня плавать. Сколько мама ни просила, он просто не реагировал. Ни слова в ответ. А если просил я сам, он поворачивался ко мне лицом и принимал этот свой вид – торжественный, суровый, отстраненный. Примерно как сейчас. Но она имела к нему подход, моя мать, и знала, что здесь, как и в других вопросах, капля камень точит. Если повторять достаточно долго, открывается новое русло. Когда мне было лет семь или восемь, меня взяли кататься на яхте, которую моя семья держала в небольшой лесистой бухте рядом с нашим имением в Зеленых горах. Родители пользовались ею, чтобы плавать вдоль берега, выискивая укромные местечки, куда нельзя добраться по суше. Там мама и три мои сестры, Хания, Сихам и Наджма, могли сбросить свои унылые платья и остаться в ярких купальниках, которые они покупали в путешествиях в Лондон, Париж и Милан. Они ныряли в воду, не стесняясь, вскрикивали и хохотали, и с каждым их прыжком маленькая посудина качалась с боку на бок. Отец, весело улыбающийся, обнял меня за плечи, и мы смотрели, как мама с девчонками плещутся в глубокой синей воде, а солнечный свет, отраженный от белого песка на дне, бликами танцует вокруг них. Они забрались обратно в лодку, сестры замотались в полотенца, с мокрых волос капала вода. Отец пару раз спросил, не видел ли кто нож, а затем принялся разламывать лепешки руками, приоткрывая в них кармашки. Он положил внутрь тунца, хариссу, а потом вдавил большим пальцем черные и зеленые оливки. С каким же наслаждением мы ели. Мама или отец, не помню кто, опять повторил то, что я уже много раз слышал раньше, –
