Мария, королева Франции - Виктория Холт

— Ха! — воскликнул король. — Кажется, юный Генрих уже питает симпатию к своему дяде. Смотри! Он мне улыбается.

Он не отдал ребенка кормилице, а прошелся с ним по комнате. Печаль снова легла на его лицо. В последнее время его мысли все больше и больше занимало желание иметь сына.

В зале особняка в Бат-Плейс стояли дворяне с зажженными факелами, мягкий свет которых озарял лица знатных особ, собравшихся по столь важному случаю.

У купели, установленной для крещения сына вдовствующей королевы Франции и герцога Суффолка, стояли король, Уолси и тетка короля, леди Кэтрин, графиня Девон, дочь Эдуарда IV. Это были крёстные младенца.

Генрих смотрел на процессию, прищурив глаза, и говорил себе, что радуется плодотворному браку сестры. Но чего бы он только не отдал, чтобы этот маленький мальчик был его сыном, а не племянником!

«Почему у меня не рождается сын?» — с досадой спрашивал себя Генрих, наблюдая, как леди Анна Грей несет ребенка, а леди Элизабет Грей — миро, и им предшествуют слуги с тазом и свечами. На мгновение обида на судьбу стала так сильна, что вместо алых и белых роз своего дома, украшавших багрянец купели и балдахина, он увидел бледное, виноватое лицо своей жены, Екатерины, и ярость грозила задушить его. Что не так с Кейт, раз она не может родить здорового мальчика? Мария недолго была замужем, и вот — пожалуйста. У его сестры Маргариты есть здоровый сын. Почему именно он обделен? С родом Тюдоров все в порядке. Где еще найти троих таких здоровых людей, как он и две его сестры? Нет, если в его союзе с Екатериной и был изъян, то не со стороны Тюдоров.

Он гневно надул губы, и некоторые из наблюдавших за ним прочли его мысли.

Вот началась церемония, и голубые глаза младенца широко и удивленно распахнулись. Он не плакал. «Умный малыш. Весь в Тюдоров», — подумал Генрих.

— Нарекаю сего мальчика Генрихом, — произнес король, но даже то, что он дал ребенку свое имя, не облегчило его печали.

Мария, прекрасно понимая обиду брата, вдруг испугалась, что он может невзлюбить мальчика из-за того, что не может завести своего. Но этого не могло быть. Генрих никогда не станет ненавидеть маленького ребенка. Он любил детей так же, как и она.

Пока подавали пряности и вино, она стояла рядом с братом и благодарила его за подарки сыну, среди которых была золотая чаша.

— Он будет всегда дорожить ею из-за того, кто ее подарил, — сказала она. — Я воспитаю своего сына, Генрих, так, чтобы он служил тебе верой и правдой.

Генрих взял ее руку и сжал.

— Ребенок получил много прекрасных подарков, — сказал он.

— Но ни один не сравнится с твоим.

— Тебе повезло, — вдруг вырвалось у него. — Твой первенец… и сразу сын!

— И тебе повезет, Генрих.

Лицо его было мрачным.

— Пока я не вижу признаков этого везения. У тебя есть сын, у Маргариты есть свой, а я… кому он нужнее вас обеих, раз за разом терплю разочарование.

— Но у тебя есть твоя прелестная Мария.

— Девочка.

— Зато следующий будет мальчик.

Выражение его лица испугало ее, ибо в нем было нечто большее, чем просто обида. Неужели жестокость?

В тот миг Мария затосковала по умиротворению Уэсторпа. Ей захотелось оказаться в самом сердце сельской Англии со своим мужем, падчерицами и собственным маленьким сыном.

Она подумала: «Когда женщине есть что любить, ей есть и что терять».

Она вспомнила, как во время поединков Чарльза с Генрихом всегда боялась, что он может победить. Теперь появился еще один, за кого предстояло бояться.

Да, она определенно тосковала по тишине сельской жизни.

Уэсторп, расположенный недалеко от городка Боутсдейл, был просторным особняком, и Мария полюбила его с первого взгляда.

Здесь они с Чарльзом жили в уединении со своим маленьким сыном. Ускользнуть от двора оказалось нетрудно, потому что у Генриха не хватало денег, и Уолси решил взыскать некоторые долги. После женитьбы Мария и Чарльз стали одними из крупнейших должников короля и, объяснив Уолси, что для выполнения своих обязательств им необходимо немедленно начать экономить, воспользовались возможностью уехать в деревню.

Поскольку Генрих в то время объезжал с визитами некоторые из своих городов, он не сразу заметил их отсутствия, так что никаких препятствий их отъезду не возникло. Как только Мария переступила порог Уэсторпа, она принесла с собой атмосферу веселья, и Чарльз был удивлен: особняк, казалось, стал совсем другим, не таким, каким он его знал прежде.

Он боялся, что Мария быстро устанет от тишины, но ему еще многое предстояло узнать о своей жене. Она всегда знала, что желает жить в мире со своим мужем и семьей, и не хотела, чтобы что-либо угрожало этому миру. Пока она была при дворе — как бы она ни любила Генриха, — она всегда будет бояться, что ее муж может чем-то его разгневать. При дворе было слишком много людей, завидовавших Чарльзу, и, какой бы смелой ни была Мария, она становилась робкой, когда дело касалось ее мужа. Она хотела уберечь его от беды, а где это можно было сделать лучше, чем вдали от двора, в его загородном доме в Суффолке?

Она заявила, что в восторге от дома. Сразу по приезде она познакомилась с местными слугами так, будто была женой сквайра, а не королевой; и те, кто готовился робеть перед ней, были тотчас очарованы ее простой и свободной манерой держаться. Мария и Чарльз привезли с собой очень небольшую свиту, состоявшую из двух рыцарей, одного оруженосца, сорока слуг и семи служанок — скромное сопровождение для королевы. Но она настояла на этом и подсчитала, что жалованье, которое будут выплачивать в Уэсторпе, составит не более трехсот двадцати семи фунтов в год.

— Это, — сказала она, — мы можем себе позволить. И, Чарльз, я намерена жить по средствам.

Ей доставляло огромное удовольствие играть роль хозяйки поместья. «Столькому нужно научиться, — объясняла она управляющему, — а когда тебя воспитывают как королеву, в твоем образовании упускают многое другое».

Она настояла, чтобы ее маленький сын спал в ее опочивальне, и часто сама за ним ухаживала. Она была в восторге от новой жизни — такой непохожей на все, что она знала прежде, такой уединенной, такой домашней.