Город ночных птиц - Чухе Ким

– Меня даже там не было, Наташа. Я… – Он иронично задирает брови и издает брезгливый смешок. – Ты раньше несла ответственность за собственную жизнь. По крайней мере, именно это мне в тебе и нравилось.

Снова тишина. Пара в соседнем зале, должно быть, разговаривает – прорабатывает сложные поддержки и переходы. Через минуту фортепиано возобновляет свою прерывистую игру.

– Вот что я думаю, – начинает Дмитрий. – Не стоило выпускать тебя сразу к труппе. Давай ты потихоньку начнешь работать один на один с педагогом. И еще запишем тебя на физиотерапию. Я знаю, что ты справишься.

– Это невозможно, – слабо протестую я.

Дмитрий снова теряет терпение.

– Наташа, я следил за тобой на классе. Хочешь знать мое искреннее мнение? – Он смеряет меня своими глазами цвета травы. Я передергиваю плечами. – Вот где твоя проблема, – заявляет он, постукивая себя у виска. – По большей части, а может, и полностью – у тебя в голове.

На выходе я прохожу мимо зала, где репетируют «Баядерку», и вижу, как Нина работает с партнером. Вдруг она останавливается посреди танца, из-за чего концертмейстер сбивается. Затем Нина подходит и сжимает меня в крепких объятиях.

– У меня перерыв через полчаса. Чай будешь? – предлагает Нина, стоя так близко, что я вижу прорезающие ее лоб морщинки и очаровательный румянец на щеках. Кожа у нее на шее, ключицах и коленях стала дряблой, но это незаметно на сцене. Вне софитов этот изъян оказывается неожиданно привлекательным, по аналогии с тем, как белая рубашка ощущается более изящной после нескольких часов носки, когда она уже не столь идеально выглажена. Из других обновок: падающие звезды, пронизывающие прямой пробор полуночно-черных волос. Старение Нине идет. Ее внешность завораживает, будто я встретилась с известной актрисой в реальной жизни – многое в Нине теперь существует для меня лишь в воспоминаниях.

– Прости, Нина, – молю я. – Обязательно пообщаемся, но я совершенно вымоталась. Ты сама все видела, так что понимаешь, что к чему. Завтра снова приду.

– Так ты правда вернулась? – с сомнением в голосе уточняет она.

Я киваю. Ее лицо смягчается, потому что та Наташа, которую она знала, не остановилась бы ни перед чем, чтобы исполнить свое обещание. Нине просто неведомо, что той Наташи уже нет. Все, о чем я могу сейчас думать, стоя с пересохшим горлом и воспаленными ногами, – обезболивающее на прикроватном столике. Таблеточки дребезжат, как белые пчелки во флаконе. Скоро они перенесут меня в комнату, где все, от пола и стен до потолка, – пуховые подушки. Я так этого жду, что в уголке моего глаза выступает слеза.

Нина по ошибке принимает влагу за признак обыкновенного разочарования от неудавшегося класса и утешающе похлопывает меня по руке.

– Все будет хорошо. До завтра, Наташа.

До знакомства с Ниной у меня не было настоящих друзей. В школе я всегда была сама по себе. И дело не в том, что мне не хотелось иметь подруг. Другие девочки подсознательно ощущали, что я отличалась от них. Они все как на подбор были ягнятами – мягкими, милыми, игривыми, их устраивало быть ведомыми и держаться стадом. Я же была лишена таких притягательных качеств. Я не была ни миловидной, ни обеспеченной, ни обаятельной, ни особенно умной. Я успела стать задумчивой и серьезной, а моя прирожденная упертость мучила и утомляла меня в отсутствие надлежащей цели. То, что потом сослужило мне хорошую службу, в начальной школе не делало меня лучшей подружкой в обеденный перерыв. Я тушила свет, который излучали мои глаза, смеялась шуткам одноклассниц и прятала нечто, что тлело угольком внутри, а порой жгло раскаленным камнем. Тайную силу, о которой остальные даже не подозревали. Эту часть себя я скрывала и дома, чтобы у мамы не было лишнего повода для переживаний. Только наедине с собой мне не нужно было притворяться и вести себя как та, кем я не была. И только тогда я не чувствовала себя так, будто огонь прожигал меня от корней волос до кончиков пальцев ног.

Как-то раз после школы я шла домой по запорошенным снегом улицам. Это было мое любимое время дня. Я могла свободно созерцать мир, пускай он и ограничивался лишь голыми черными деревьями, кирпичными домами и белым дымом, поднимавшимся по трубам и устремлявшимся в подернутое пунцовым светом небо. Летом запах удушливой гари жалил нос, и я как можно скорее пробегала по улице. Зимой же легкий морозец будто бы придавал всему идеальную чистоту, и я вдыхала только аромат безупречного снега. С наступлением вечернего холода подул ветер. Вороны раскаркались на электрических проводах, на вершинах зданий и даже в разреженном воздухе, в котором их не было видно, но было хорошо слышно. А затем поверх этой какофонии звук чьих-то спешных шагов наложился на отзвуки моих ног, и на мгновение кровь застыла у меня в жилах. Прежде чем я поддалась панике, он догнал меня.

– Наташа. – Это был Сережа с раскрасневшимися от мороза щеками. Как пара черепашек, ползущих по песку, мы неуклюже обгоняли друг друга по росту, так что в один год он был выше, а в другой – я. Судя по всему, тот год был за Сережей: он подрос с нашей последней встречи, и я увидела, что теперь он вымахал ровно на высоту пианино, так что мне пришлось задрать голову на несколько сантиметров, чтобы взглянуть на него.

Слегка запыхавшись, с взлохмаченными на бегу светлыми волосами, он спросил, не хочу ли я сходить с ним на праздник. Оказалось, что некий Резников, начальник начальника папы Сережи, да не просто какой-то почтальон, а крупная шишка в Минсвязи, устраивал новогодний вечер. Вопреки разнице положений, Резниковы были знакомы с Костюками: их дочь раньше училась в той же балетной школе, что и Сережа. А я и не знала, что он занимался танцами с трех лет, и глядела на Сережу, пока у того щеки не стали совсем красными, цвета свекольного сока. Прежде мне не доводилось бывать в гостях. Я согласилась, и глаза Сережи заблестели так, что я смогла четко разглядеть заметавшиеся на голубом фоне звездочки. На краткий миг они почему-то напомнили мне снежинки.

В тот вечер было очень холодно, и мы с Костюками поехали на метро. Вышли на улицу. Пришлось пройти несколько перекрестков вдоль Фонтанки. Мама Сережи периодически оборачивалась и спрашивала, все ли у нас в порядке. Мы с Сережей каждый раз пожимали плечами, хотя я и чувствовала, как в сапогах намокли и хлюпали обе пары