Город ночных птиц - Чухе Ким
– Мама, я уверена, что смогу. И Одетту станцую. Все смогу станцевать, – тихо проговорила я.
Мама покачала головой.
– Наташка, мне как-то сказали одну умную вещь. Примы рождаются раз в десять лет. – Говоря это, мама добавила еще одну ложку варенья себе в чашку, словно желая сгладить горечь своих слов. И это были не просто слова. Это был ее взгляд на мир, да и на меня.
В тот раз я впервые осознала кое-что важное. Все – одноклассницы, учителя, даже мама – считали меня ничем, пустым местом. Нет, ничто, подобно обширным черным пустотам космоса, хотя бы было бесконечно и существенно. Я же всему моему окружению напоминала нечто настолько ничтожное и повседневное, вроде котенка, расчески или чайника, что им казалось нелепостью полагать, будто такая песчинка может попытаться стать чем-то иным. Слезы бежали по лицу и капали мне на колени.
– Я не хочу, чтобы ты страдала, Наташка, – сказала мама, похлопывая меня по спине.
Однако через несколько дней мама позвонила Светлане, которая преподавала в Вагановке. Светлана одобрила задумку с показом и пообещала записать меня на августовские просмотры.
– Не знаю, зачем она хочет перепрыгнуть через собственную голову, – проговорила мама в трубку, даже не пытаясь понизить голос. – Наверное, она обязана рано или поздно что-то такое попробовать.
Услышав это, я тихонечко запрыгала, размахивая руками. С того момента я практиковалась, повторяя каждое движение, которое видела по телевизору, прыжками добираясь до школы и делая растяжку перед сном.
В июне Сережа показался и прошел в академию, о чем с гордостью сообщила нам на лестничной клетке его мама. Моя мама улыбнулась и согласилась, что Сережа обладал поразительным талантом. Она даже не упомянула, что я тоже готовилась к прослушиванию. Когда мы вернулись домой, мама открыла дверь кладовки и тихо проговорила, обращаясь к батарее банок с соленьями:
– Не стоит ни на что надеяться. Главное – показаться, Наташка.
В день просмотра мы вместе с мамой поехали в академию Вагановой на улице Зодчего Росси. Здание оттенка бисквита, украшенное белыми колоннами, растянулось вплоть до Александринского театра. У входа в академию толпились десятки детей с родителями. Мы встали в очередь по одну сторону каменного крыльца.
Мужчина с кожей цвета бронзы и высокими скулами повернулся к маме и спросил:
– Ваша дочка показывается?
– Да, ее зовут Наташа, – ответила мама, гладя меня по голове.
– Она в хорошей форме, – небрежно похвалил мужчина и продолжил как ни в чем не бывало: – Мой Фархад тоже на просмотр. – И он несколько раз похлопал по плечу тощего паренька. Сынок с темными глазами-миндалинками и заостренным овалом лица был копией отца в миниатюре. – Давно ваша занимается балетом? – с нажимом поинтересовался мужчина, хотя мама и стиснула рот, демонстрируя, что поддерживать беседу не намерена.
– Нет, она никогда не ходила на занятия. Но отлично танцует.
– Фархад занимается и выступает с пяти лет. – Мужчина то и дело бросал полные любви взгляды на сына, который легким дискомфортом от неустанного внимания родителей напоминал мне Сережу. – Но вы не беспокойтесь! Уверен, что у вашей дочки – Наташи, верно? – все получится. Когда меня принимали в Вагановку, у меня тоже не было никакой подготовки. Они отбирают по способностям, а не по опыту.
– Вы здесь учились? – спросила мама, позабыв, что ее раздражала чрезмерная общительность мужчины.
Тот ответил на вопрос с еще большим энтузиазмом:
– Да! Поступил в тысяча девятьсот шестидесятом году, до того, как Нуреев остался за границей. Мне было десять лет. Мы с отцом три дня на перекладных ехали из Акмолинска в Ленинград. Мы основательно запаслись едой, так что к концу поездки меня воротило от вареных яиц. А папа говорил, что яйца дают силу и энергию! Мы проезжали через Уфу, Самару и, конечно же, Москву. Я смотрел на все из окна. Но эти впечатления поблекли, когда я попал в академию. Папа говорил, что это был самый счастливый день… Забавно: мы с сыном ехали тем же маршрутом. И я захватил для себя и Фархада те же продукты, хотя уверен – он все это ненавидит, так же как и я в свое время. Сын пока не знает, что для него хорошо. – Мужчина улыбнулся. Глаза у него светились воспоминаниями.
– Дети не сразу все понимают, а потом уже слишком поздно, – вставила мама.
– Так и должно быть, наверно? – Мужчина провел рукой по темным волосам сына. И добавил невпопад: – Знаете, а Нуреев – татарин и мусульманин.
– Правда? Ну и ну. А вы танцевали в труппе?
– Да, какое-то время в Алма-Ате. А потом я получил травму… Тогда мало что могли сделать с вывихнутым бедром. Не то что сегодня. Сейчас занимаюсь ремонтом.
Когда люди уже начали уставать от ожидания и даже папа Фархада замолк, вышла преподавательница и предложила родителям вверить своих чад ей. Педагог отступила в сторону, позволяя детям самостоятельно пройти в фойе. Попав внутрь, я тотчас же поняла: вот он, мир, для которого я родилась на этот свет. Это был мой домашний очаг: светло-серые стены цвета февраля, запах старинного дерева, голубая ковровая дорожка на лестнице и портреты в рамах всех легендарных выпускников академии начиная с 1742 года. Я узнала воздушную Анну Павлову по плакату, который висел у нас в школе, а остальных сразу же запечатлела у себя в памяти: Нижинский, Баланчин, Барышников. И, восторженно осматриваясь на месте, я получила явный знак, что просмотр обязательно выдержу: в голове у меня звучала музыка, которую я прежде слышала всего один раз. Это был тот самый балет, который показывали по телевизору в день, когда Света назвала меня прыгуньей. Я вспоминала мелодию ноту за нотой. Партитура все это время хранилась в подсознании. Сама странность и невероятность предчувствия заставили меня ощутить абсолютную уверенность в реальности происходящего.
Однако по
