Алое небо над Гавайями - Сара Акерман
* * *
Утром Лана с трудом переставляла ноги. Никому не хотелось мириться с тем, что Моти больше не будет сидеть у камина и пить чай, включив радиоприемник чуть громче, чем следовало. Бенджи, который обычно не терял присутствия духа, сидел на крыльце и бросал камушки в араукарию.
— Попадешь в уток — получишь! — пригрозила ему Коко.
Моти усмехнулся:
— Тебе палец в рот не клади, малышка! Можно обнять тебя перед уходом?
Коко застыла. Обнимать чужих и стариков — ей это представлялось таким же противным и страшным, как целоваться с мальчиками. Но через миг она сама бросилась к Моти и крепко обняла его. Моти закрыл глаза. На его лице отобразились такие муки, что сердце Ланы разбилось на множество осколков, хотя она уже выплакала все слезы, а если не выплакала бы, то сейчас заревела бы во весь голос.
Он обнял Мари, потом Лану.
— Отец бы так тобой гордился, — прошептал он, уткнувшись ей в волосы. — Ты всех нас привезла сюда, и благодаря тебе это убежище стало домом. Обещаю вернуться.
Его слова так много для нее значили.
— Все так и будет, — ответила она.
Девочки и Бенджи настояли, что проводят Моти всей компанией. Они сели в пикап и поехали на главную дорогу. Небо все еще было затянуто тучами, но дождь перестал. В кабине не хватило места, и Коко, Мари и Юнге пришлось сесть в кузов. Коко хотела и уток взять с собой, но Лана не разрешила. Юнга, полюбившая сидеть под стулом Моти за обедами и ужинами, завыла, как только пикап двинулся с места.
— Никогда не думал, что я это скажу, но мне будет не хватать этой зверюги, — с улыбкой проговорил Моти.
В зеркале заднего вида Лана увидела Коко; та припала к Юнге и выла с ней в унисон. Они подпрыгивали на ухабах, и, когда подъехали к главной дороге, Лана встала на обочину. Все вышли. У Моти с собой был маленький рюкзак, куда Лана положила три мандарина и банку красного меда.
— Ешь мед, а я найду способ принести тебе еще, когда кончится, — сказала она.
Бенджи стоял в сторонке, безвольно опустив руки. Он смотрел себе под ноги. Моти крепко обнял его и взъерошил его волосы.
— Теперь ты остался единственным мужчиной в доме. Женщины на тебя рассчитывают. Справишься?
Бенджи поднял голову и посмотрел на Лану с девочками; те ждали, что он ответит. Юнга убежала искать кабанов.
Бенджи вдруг выпрямился, как лом проглотил.
— Я буду стараться, — сказал он.
Не успели остальные ничего сказать, как Моти повернулся и медленно зашагал к лагерю. На нем был костюм Джека, который они обнаружили в шкафу. Лана подрубила штанины, но те все равно волочились по земле. Несмотря на висевший на нем костюм, Моти держался с достоинством. А Лана поняла, что этот тягостный момент запомнится ей на всю жизнь.
Рождество
Холод забрался между одеялом и дрожащим телом Ланы. Ночью ветра снова подули с севера, и температура упала градусов на десять ниже комфортной. Лана решила, что после войны непременно накупит теплой одежды, да столько, чтобы хватило на целую армию. И с ужасом подумала о Моти, который сейчас спал в бараках.
Вчерашний день оказался одним из самых тяжелых в ее жизни. Никто не хотел разговаривать. В доме как будто кто-то умер. Все слонялись без дела. Коко решила забраться на араукарию, вскарабкалась на самую верхушку и отказалась слезать. Бенджи пришлось лезть следом и уговаривать ее спуститься.
— Как ты ее уговорил? — спросила Лана.
— Сказал, что как только в лагерь начнут пускать посетителей, мы поедем туда вместе и навестим Моти и ее родителей.
Лана коснулась своих век. Они опухли и саднили. Мало того, что она скучала по Моти, весь день вчера она ждала, что Грант появится на подъездной дорожке к дому верхом на Боссе. Она потеряла сразу двоих, и боль умножилась многократно. В конце концов день сменился ночью, а Грант так и не приехал. Она плохо спала; ей снились солдаты, заключенные и тайная комната в подвале, где она сидела взаперти.
Она надела на себя несколько свитеров и отцовскую куртку и на цыпочках подошла ко входной двери, чтобы никого не разбудить. На улице ее поприветствовало темно-малиновое небо; едва забрезжил свет, и уже можно было различить очертания крупных форм и предметов. Она зашагала быстро. Утренняя тишина успокаивала душу. Ни птиц, ни ветерка — лишь покой спящего вулкана.
Лана шла, а в груди ее копилось давление, как внутри скороварки. Она почти не верила, что Грант оставил ей весточку, но должна была убедиться в этом своими глазами. Иначе ей пришлось бы каждые двадцать секунд волноваться, там записка или нет. Она должна была узнать, и, если надо, забыть о нем и продолжать жить. Сегодня канун Рождества. Дети заслуживали ее полного внимания.
Первый луч солнца упал на вершину Мауна-Лоа. Лана остановилась и залюбовалась разливавшимся по горе золотистым сиянием. В одном она не сомневалась: перед величием этой горы не устоит никто. Она запахнула куртку и продолжила путь.
У тсуговой рощи она уже едва дышала. От нервов легкие скрутило и сдавливало со всех сторон. Ее то охватывала полная уверенность, что она найдет записку, то сомнения, что на месте ничего не окажется. Сквозь высокие деревья просачивался бледный свет. Видно было хорошо. На ветке ничего не висело.
А что, если их с Грантом чувства были не такими уж взаимными? Что, если для него она была лишь мимолетным увлечением, с которым легко распрощаться? Мужчины непредсказуемы. Вселенская истина, в которой она не сомневалась. Но Грант казался другим. Она готова была поклясться, что он отличался от остальных.
Возвращаясь домой, она с каждым шагом давала себе обещание не омрачать этот день. Зато теперь ей не придется объяснять Гранту, почему Бенджи живет с ними, — та еще задачка. У нее была заготовлена история, но она не хотела снова лгать. Вся честная компания, включая уток, ждала ее на крыльце.
Коко стояла на верхней ступеньке, уперевшись
