Алое небо над Гавайями - Сара Акерман

Мари взяла письмо и прочитала его вслух:

«Мои дорогие дочки, мы с папой очень по вам скучаем. У нас все хорошо, мы надеемся скоро к вам вернуться. Ведите себя хорошо с миссис Хичкок, заботьтесь о Юнге. Обнимите друг друга крепко и не вешайте нос. С любовью, мама и папа».

Когда она дочитала, за столом не осталось никого, кто бы не прослезился. В словах «надеемся скоро к вам вернуться» сквозил намек на неопределенность положения Вагнеров. Никто не знал, когда их отпустят, но раз после слушания их все еще удерживали под арестом, это не сулило ничего хорошего. И сколько можно рассказывать девочкам, а о чем лучше умолчать? Лана не была специалистом в воспитании, но ей казалось, что лучше говорить им только правду, особенно после того, что ей только что пришлось пережить.

Она обняла девочек.

— Послушайте, никто не говорит, когда ваших родителей отпустят, и я надеюсь, что скоро, но, если этого не произойдет, знайте: вы сможете остаться со мной, сколько потребуется. Я никуда не денусь.

Юнга, видимо, решила, что ее обделили, всем весом привалилась к ним и зарычала. Все заплакали.

Моти уходит

В тот вечер все в доме было пронизано печалью; она ложилась невидимой пеленой на мебель и стены. Лана ощущала ее каждой клеточкой от мочек ушей до кончиков пальцев рук и ног. И не она одна. Коко отказалась выпускать из рук записку матери, и та превратилась в мятый бумажный комок.

Споласкивая кувшин, Лана задумалась о лимонаде. Дело было в меде, в этом она не сомневалась. Но как именно действовал этот мед на людей и почему? Этого она не знала. И не хотела узнавать. Не все в мире можно понять. И мир, в котором все понятно, — бесцветный и скучный. Ее отец говорил, что загадки пробуждают воображение.

Он был прав. Когда-то давным-давно Томас Джаггар позвонил Джеку обсудить проект автомобиля, который мог бы ездить по суше и плавать по воде. Все говорили ему, что он сошел с ума, но Джек приехал на вулкан на следующий же день. Он и ребята из автомастерской взялись за усовершенствование машины с деревянным корпусом и легкими надувными шинами. И через несколько месяцев экспериментов, назвав свое творение «Охики», объявили о запуске машины в заливе Хило всему острову. Она не только удержалась на воде, но и поплыла вперед со скоростью шесть километров в час, а Джек потом несколько дней расхаживал гордо, как петух.

В ней всколыхнулась нежность к отцу. Возвращение на вулкан пробудило множество воспоминаний и эмоций, которые были глубоко запрятаны и скрыты даже от нее самой. Ее склонность подавлять эмоции не приносила ей пользы. А здесь, на вулкане, присутствие Джека ощущалось повсюду; его невозможно было игнорировать. Все вокруг намекало, что она должна его простить, а главное, простить себя.

В ту ночь дом сотрясали раскаты грома. Юнга ушла от Ланы, спряталась у Коко под кроватью и просидела там до самого утра. Выманивать ее пришлось куском стейка.

Во вторник погода была еще хуже, чем в понедельник; клубился туман, белый и густой. Позавтракав ежевичным пирогом и омлетом — Коко соглашалась есть яйца только в виде омлета, — все стали слоняться по дому, не зная, чем себя занять. Лана купила в лавке Кано обычные карты и ханафуда[52], но приберегала их в подарок на Рождество. Сегодня было двадцать второе декабря, до Рождества оставалось три дня. При этой мысли Лане хотелось забраться обратно под одеяло. Но на ней держался весь дом, и раскисать было нельзя.

Моти, как всегда, сидел приклеившись к радиоприемнику. Японцы вторглись на филиппинский остров Лусон и продвигались к Маниле; в США расширили критерии мобилизации и теперь призывали на службу всех мужчин от восемнадцати до восьмидесяти пяти лет. На Гавайях граждане активно обсуждали инцидент Ниихау[53] и спорили, стоит ли доверять японцам, живущим на островах. Многие склонялись к выводу, что если трое так легко встали на сторону японского пилота, что, собственно, мешает остальным поступить так же.

Дети вышли на веранду, а Моти усадил рядом с собой Лану. Накрыл ее руку своей шершавой ладонью. Прикосновение было ей знакомо; у всех рыбаков была грубая кожа. Он взглянул на нее своими водянистыми глазами.

— Я хочу сдаться властям, Лана, — сказал он. — Я всех вас подвергаю опасности, а ведь война только началась. Не надо было мне уезжать из Хило.

Она в изумлении уставилась на него.

— Моти…

— Не надо меня переубеждать. Я должен так поступить.

Она понимала, что в его решении есть логика; он, должно быть, чувствовал, что поступает по чести. Но ее эта ситуация не радовала. Особенно если учесть его слабое здоровье.

— Когда вы планируете? И куда пойдете?

— Завтра. В военный лагерь Килауэа. Это ближе всего.

Моти никогда не принимал необдуманных решений. И Лана хоть и уважала его альтруизм, испытывала эгоистичное желание, чтобы он остался с ней, с детьми. Он был для нее источником покоя.

— Я сама вас отвезу, — сказала она.

— Высади меня на главной дороге. Оттуда пойду пешком. Не хочу тебя впутывать.

— Грант больше не хочет меня знать… он так и сказал. И мне все равно, если люди узнают. — Она пыталась говорить уверенно.

— Ауве[54], но дай ему время. И будь благоразумна. Одно дело — лгать, чтобы защитить девочек, и другое — укрывать человека в розыске. Ты нужна детям.

Лана наклонилась к нему.

— Главное, что вам стало лучше и не становится хуже. Не хочется произносить слово на «ч», но, кажется, все так и есть.

— Слово на «ч»?

— Чудо.

Он кивнул.

— Нет ничего плохого в том, чтобы верить в чудеса. Чудо — это концентрированная вера.

— Вы говорите как Коко.

Лана представила силу своих чувств к Гранту. Как она всем сердцем верила, что у всего случившегося может быть только один конец — она будет с ним. И где он сейчас?

— В детстве все верят в чудеса, но большинство постепенно теряют эту способность. Мало кому удается сохранить ее на протяжении жизни.

— Отец всю жизнь гонялся за чудесами. Разве его вера была слаба?

— Сильнее, чем у многих. Но между желанием