Город ночных птиц - Чухе Ким
Однако в фойе, пока я ждала Сашу из гардероба, до меня донесся чей-то мягкий, но намеренно отчетливый шепот:
– Пидор.
Я повернулась на голос и увидела Федю из кордебалета с лицом домового. Он гротескно изображал движения Кармен, дополняя их вульгарными жестами. Остальные протеже, которые добились небольших подвижек только благодаря помощи Дмитрия, ответили раскатами хохота:
– Вот так пидор.
Когда я снова была готова танцевать, Леон напросился пофотографировать меня на репетиции. Я волновалась по поводу их встречи с Сашей, тревожилась и насчет того, что они друг другу понравятся и что они не поладят. Однако Саша лишь обменялся с Леоном рукопожатием и начал работу – так, будто с нами никого не было. Одним из изменений, произошедших с Сашей, стало то, что он больше ни под кого не подстраивался. Он мог быть общительным и почтительным или холодным и отстраненным – и, видимо, Леона он принял за очередного начинающего модного фотографа в погоне за снимками.
Леон молча пофотографировал и больше не вспоминал об этом, точно так же как не упоминал о том разговоре в parfumerie. Результаты нашей фотосессии показались мне завораживающими. Черно-белые снимки на зернистой пленке отличались продолжительным послевкусием. Они напомнили мне силуэт, который задерживается в пространстве после каждого движения и позы великого танцовщика, или аромат, который остается на рукаве свитера и поражает воображение неделями позже. Мне захотелось увидеть еще больше фотографий Леона, и я договорилась, что его пропустят за кулисы, когда я наконец-то вернулась к выступлениям в «Лебедином озере».
О самом Леоне я все еще знала сравнительно мало. Мне было известно, что его мать – профессор лингвистики с алжиро-французскими корнями, а отец – итальянец, с которым она познакомилась во время отпуска. Они никогда не планировали долговременных отношений, к тому же он был женат. Она была старше и в традициях французских интеллектуалов выступала против института брака. Поняв, что забеременела, мать решила воспитывать ребенка одна. Леон виделся с отцом раз в четыре-пять лет, когда тот приезжал в Гренобль, где мать преподавала в университете. На четырнадцатый день рождения Леона отец прислал фотокамеру «Канон». Это была последняя весточка от отца. В Риме Камилла помогала искать его, но никаких следов отца они не обнаружили.
– Это все случилось до того, как люди ушли в онлайн. Тогда еще можно было по-настоящему исчезнуть, – пояснил он, наливая мне мартини.
– Раньше уход казался куда более поэтичным, – заметила я. К тому моменту я выпила уже несколько бокалов. Леон, ничего не знавший о моем отце, хмуро опустил глаза. – Человеку, который решился на такой шаг, требуется исключительная воля и целеустремленность, – добавила я. – Чтобы действительно исчезнуть без следа, надо обуздать наше самое страстное желание – помнить и оставаться в воспоминаниях.
Я взяла полуматовый снимок, лежавший передо мной. Леон из-за кулис запечатлел меня в момент прыжка на сцену во втором акте. Казалось, мое тело могло перемахнуть над головами стоявших сзади лебедей. Это было физически невозможно, но именно так я ощущала себя в танце, и фотография это демонстрировала.
– Ты мог бы увеличить изображение и продать его, – сказала я.
– Хочешь, чтобы я твоими фото приторговывал? – Леон скрестил руки на груди и с усмешкой посмотрел на меня.
– Я к тому, что ты достаточно талантлив, чтобы стать профессионалом. Можешь сделать серию и подготовить выставку. Или ты об этом не думал?
– Мне нравится заниматься этим в свое удовольствие, – заявил Леон, протирая барную стойку полотенцем. – У меня есть непыльная работа, которая позволяет оплачивать счета. Я возвращаюсь домой и провожу время с Камиллой. А в свободное время хожу с камерой по Парижу и фотографирую то, что хочу. Я доволен тем, что у меня есть. – Он сложил полотенце на полочку, извинился и исчез на кухне – он так и не появился, пока я расплачивалась и покидала бар.
Долгое время после того разговора мы с Леоном не виделись. Ни он, ни я не писали, да и жизнь была полна событий. Из-за пропущенного сезона я ничего не хотела упустить – и со всего мира начали поступать приглашения. Иногда мы с Сашей вместе ездили в Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Лондон, Сидней и Стокгольм. Но чаще всего я сама улетала в Вейл, Лос-Анджелес, Сан-Паулу, Гонконг, Позитано и Берлин и выступала с ведущими солистами местных трупп или другими приглашенными артистами. У нас с Сашей в прихожей стояло по упакованному чемодану, чтобы можно было сорваться в любой момент. Иногда я только по нетронутым сумкам понимала, что Саша вообще дома.
Однажды нас пригласили вместе станцевать «Жизель» в Осло. Мне всегда хотелось съездить на Свальбард в Северном Ледовитом океане, но от этой затеи пришлось отказаться: у нас был всего один свободный день до вылета в Париж, да и время года не располагало к поездкам на острова. Я впала в уныние, но Саша уговорил меня надеть пальто и пройтись по городу. Стоял ранний февраль, и на улице было очень холодно. Солнечные лучи силились пробиться через плотные синеватые облака. Саша шел впереди, прикрываясь воротником от ветра и запихнув руки поглубже в карманы. Заметив, что я отстаю, он повернулся и протянул мне руку.
– Пошли, мы почти на месте.
Взявшись за руки, мы дошли до гавани. У края воды павшей тусклой звездой мерцало здание оперы, где мы выступали накануне. Мы повернули направо, к древней крепости, и пошли через обрамленный деревьями парк мимо стен, воздвигнутых еще викингами. Отсюда мы вернулись на пристань. Прошли до самого края пирса, где было пришвартовано несколько яхт со свисавшими с мачт туго натянутыми черными тросами. Небо приняло оттенок цвета крыла полярной чайки, а море – серовато-голубой, будто небосвод
