Мои друзья - Хишам Матар
66
Рану выписали из реанимации и вернули в палату. Телевизор, видеоплеер и маленькая библиотечка из принесенных мной фильмов были на месте. Когда я вошел, она сидела в постели, голова полностью обрита, белая повязка, лицо было красное и немного опухшее. Она говорила по телефону, так крепко прижимая трубку, что ухо побелело. Она плакала. Закрыла от меня лицо. Я встал у окна, глядя на улицу.
– Понимаю, – говорила она по-арабски. – Прости. Я тоже люблю тебя, милый. Да, я ему скажу. Он здесь, если хочешь с ним поговорить. Ладно. – Она протянула мне телефон: – Это Хайдер. – И когда я заколебался, попросила: – Пожалуйста.
– Хайдер. – Я постарался, чтобы голос звучал жизнерадостно. – Мои поздравления, Рана в добром здравии. Выглядит она потрясающе.
– Ненавижу тайны, – проговорил он резко. Наверное, проклинает меня, подумал я. – Все, что я хочу сейчас знать, все ли с ней в порядке. Прошу, скажи мне правду.
– Я говорил с доктором, и он заверил, что операция прошла успешно. Сестры тоже довольны. «Лучше и быть не могло» – вот что они сказали.
– Правда?
– Клянусь могилой деда.
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо.
– Она невероятно храбрая, – сказал я.
– Я знаю, – едва слышно произнес он, сдерживая слезы. И через паузу: – Я приеду завтра.
– Отличная новость, – поспешил я отреагировать.
– Прилетел бы сегодня, но не смог найти рейс. Поверить не могу, что она мне не сказала. – В том, как он это произнес, слышался вопрос.
– С нетерпением жду тебя, – ответил я, потому что не знал, что еще сказать. А потом подумал, не прозвучало ли это осуждающе.
– Как мне с тобой связаться? – спросил он.
Я дал ему номер телефона отеля.
Я повесил трубку, Рана закрыла лицо ладонями. Я обнял ее за лодыжки. Она подняла взгляд:
– Я старалась притворяться.
– Я знаю. И я рад, что ты ему рассказала. И рад, что он приезжает.
– Я тоже.
67
Ранним утром зазвонил телефон, прежде не издававший ни звука. Это был Хайдер, из аэропорта Бейрута. Его рейс прибывал к середине дня. Помолчав, он спросил:
– Мы увидимся? Может, завтра?
Вот зачем он звонил, понял я. Он хотел побыть наедине с женой. Хотел, чтобы, когда он приедет, рядом не было никого третьего.
– Конечно, – заверил я.
– Тогда до завтра.
Я пришел послезавтра, чтобы дать им побольше времени вдвоем и еще потому, что я нервничал перед встречей с Хайдером. Я оказался прав. Ему было неловко, он крепко стиснул мою руку, сглотнув комок в горле. А еще он выглядел измученным, с темными мешками под глазами. Сестры проговорились, что он с момента приезда не покидал больницы, спал в кресле рядом с женой. Я помог ему устроиться в ближайшем отеле. Посоветовал немного отдохнуть и сказал, что вернусь за ним к вечеру. Я вышел, чувствуя себя лишним. Дальнейшее пребывание в Париже не имело смысла. Когда я вернулся, Хайдер выглядел уже получше. Он спросил, не против ли я прогуляться.
– До сих пор не могу поверить, что она мне не рассказала, – повторил он.
Я промолчал, попытался сменить тему, но после короткой паузы он вновь пробормотал, обращаясь скорее к самому себе:
– Почему она так поступила?
– Со мной тоже однажды произошло кое-что ужасное, – сказал я. – Уверен, Рана рассказывала тебе. И я тоже не хотел, чтобы люди, кого я любил больше всего на свете, узнали об этом.
– Ты хороший друг.
– Я люблю ее, как родную сестру, – признался я и надеялся, что он поверит. – Вообще-то нам нужно это отпраздновать, – продолжал я. – Рана справилась, и только это имеет значение.
Я потащил его в модную кондитерскую, мы купили здоровенную коробку разных деликатесов. Хайдер настоял, что заплатит он. В больнице сестры защебетали что-то по-французски, и Хайдер свободно отвечал. Потом пояснил мне, что они шутили, какой я сладкоежка.
Мы застали Рану сидящей в кровати. Она широко улыбнулась, увидев нас, входящих вместе.
68
Когда настал мой последний день в Париже, Хосам сообщил нечто, чего я не ожидал услышать.
Был солнечный день. Он предложил прогуляться в саду Сен-Венсан, маленьком парке возле Сакре-Кёр на Монмартре.
– Дикий сад, – сказал он, – почти всегда закрыт, но давай попытаемся?
Не знаю почему, но до сих пор подозреваю, что он втайне загадал: если сад открыт, он мне расскажет, если нет, то вернемся обратно и я так никогда и не узнаю.
По мере того как мы взбирались наверх, беседа бесцельно перескакивала с предмета на предмет. Время от времени он показывал, где жил некогда какой-нибудь писатель или художник. Я вспомнил об этом, когда он в конце концов переехал в Лондон и то же самое делал здесь, только с большей уверенностью. В Париже он был слегка растерян.
– Ты никогда не думал вернуться в Лондон? – спросил я, когда мы перешли Сену.
– Забавно, что ты это говоришь, – хмыкнул он, указывая на красивое здание на северном берегу реки: – Видишь верхний этаж? Целиком, – уточнил он, отчасти забавляясь. – Мой отец, путешествуя, скупал недвижимость, а потом одно за другим все его приобретения пропали. Это было последним – не считая кое-чего в далекой Калифорнии, – и вплоть до недавнего времени я верил, что есть шанс его вернуть. Месяц назад я потерял последнюю надежду. Глупо гоняться за вещами.
Когда мы вновь затерялись на улицах, он сказал:
– Множество так называемых благородных семейств считаются таковыми только потому, что они веками умели быть на стороне победителей.
Я не признался ему, о чем нам рассказывал отец, и вообще ничего не говорил о тех днях после прозвучавшего по радио рассказа, которые моя семья провела, обсуждая историю семьи Зова. Вместо этого я сказал, исключительно чтобы сделать ему приятно:
– Не уверен. Бывают вещи, которыми нужно гордиться.
Он покраснел и бросил:
– Очень сильно сомневаюсь.
Я подумал – возможно, несправедливо, – что он, должно быть, усвоил эту манеру в английском пансионе – претендовать на знатность, одновременно якобы осуждая ее.
Мы дошли до сада Сен-Венсан, и там оказалось открыто.
– Я не говорил тебе, потому что боялся, что тебе станет неинтересно, но это место всегда заперто. За все годы, что я тут живу, я впервые захожу сюда. – Он продолжал рассказывать про сад, про то, что тот был частью старых залежных земель, что деревья,
