Метаморфозы - Борис Акунин

— Нет, я хочу увидеться с Габриэле наедине. Посторонние нам ни к чему, — лукаво улыбнулась она. — Отведите меня в личные покои. И ничего не говорите, хорошо? Это будет сюрприз.

— Драгоценнейший из сюрпризов, — поклонился учтивый японец, не позволив себе ни малейшей игривости.

Они прошли по галерее и оказались перед дверью, украшенной гипсовым барельефом в виде черепа.

— Это комната Дуче. Он бывает здесь только ночью, чтобы отоспаться. Мертвая голова отсылает к цитате его стихотворения «Сон». «Сон подобен смерти быстротечной, когда с телом расстается дух». Я прощаюсь с вами, Руиза-сан. Сделайте его счастливым. Он заслужил счастье.

Какой милый, рассеянно подумала она, входя в комнату, где всё решится. И сразу же забыла о японце. Он исчерпал свою полезность.

Комната была очень похожа на венецианскую спальню. Не обиталище воина, а скорее дамский будуар. Или детская. На столиках и тумбочках флаконы духов, склянки с притираниями и бальзамами, амулеты, статуэтки, какие-то куколки. Несколько пистолетов и стилетов. Открытый ларчик с белым порошком. Повсюду зеркала, даже на потолке. Очевидно Габриэле здесь не только отсыпается… К изголовью ложа прикреплена алая шелковая роза, какие прикалывают к дамскому корсету. Луиза посмотрела на этот любовный сувенир без враждебности — наоборот, мимолетно улыбнулась. Роза была из царства жизни, а значит союзница.

Вместо покрывала ложе было застелено итальянским знаменем, на нем золотом вышито «O la vittoria, o tutti accoppati!». Должно быть, преподнесли чернорубашечники.

Раскинуться прямо на знамени, обнаженной? Пусть войдет и увидит ее такой? Нет, Он наверняка устал, к тому же ему тут, кажется, хватает эротики. Погасить свет и романтично встать у окна? Сияние фонаря очертит профиль, которым Габриэле всегда восхищался, называл древнеримским. Нет, к дьяволу литературщину, ее здесь и так слишком много.

Сделала так. Включила все лампы. Стерла с лица косметику, вынула серьги, обеими руками растрепала волосы. Не любовница и не муза. Мать, истосковавшаяся по своему мальчику.

Ждать пришлось долго, не меньше часа. Но что такое час по сравнению с тремя месяцами?

Наконец раздались шаги, сопровождаемые непонятным постукиванием. Небыстрые, с подшаркиванием.

Открылась дверь.

— Серенетта?

На лице изумление. Он забыл о ее приезде! Это кольнуло, но Луиза отогнала боль.

— Как устало ты выглядишь, милый! — ахнула она, поднявшись и делая шаг Ему навстречу.

Он действительно очень изменился. Постарел, ссутулился, в руке трость — вот что это было за постукивание.

Бросаться Ему в объятья не стала. По-матерински обняла и поцеловала не в уста — в лоб.

Он тоже не стал изображать пылкость — обнадеживающий признак.

— Как хорошо, что ты здесь. Мне тебя очень не хватало.

Сказано так, будто сам этому удивился.

— Сядь, любимый. Дай расстегну тебе ворот. Сними эти ужасные сапоги. Откинься назад. Я сделаю тебе массаж. Как ты любишь…

Не противясь, Он сел в кресло. Послушно поднял одну ногу, потом другую. Тесные хромовые сапоги полетели в сторону. Когда Луиза стала нежно тереть Ему виски, Габриэле закрыл глаза, по-кошачьи заурчал.

— Мне очень тебя не хватало, Серенетта, — повторил Он, теперь таким голосом, каким надо. — Я действительно ужасно устал.

— Я здесь и никуда не уеду. С тобой должен быть кто-то, с кем ты можешь расслабиться. Просто побыть самим собой. Я не буду появляться на публике. Я буду ждать тебя здесь, дома. Ведь я живу на свете только для тебя…

Всхлипнула, сама себя растрогав, но подавила порыв. Не дави на жалость, яви восхищение. Дети любят хвастаться перед матерью своими успехами.

— Я была на площади. Как же ты великолепен! И что за чудо созданный тобой Фиуме!

Ход был верный. Габриэле встрепенулся. Глаза наполнились молодым блеском.

— Ты лицезрела то, что видят все. Но есть иной, высший смысл, который прозирают немногие избранные!

Совсем разучился здесь говорить по-человечески, подумала Луиза, восторженно расширив глаза. «Лицезрела», «прозирают», «избранные».

— Я осуществляю идею, которую смертные доныне почитали недостижимой мечтой! Человек рождается на свет не для того, чтобы подставлять плечи под тяжкий груз, шею под ярмо, а спину под бич надсмотрщиков! Жизнь прекрасна! В ней должны властвовать Красота, Поэзия и Свобода. И такое возможно! Мой Фиуме демонстрирует это всему миру! Любовь не должна быть рабством, а семья — тюрьмой. Труд не должен быть каторгой. Наш лозунг «Работа без усталости». Каждый занимается только любимым делом. Рабочие места украшены цветами и произведениями искусства. Я учредил при муниципалитете Коллегию эдилов. Это профессионалы красоты. Они не только украшают улицы. Эдила можно пригласить домой, и он научит, как сделать самое обычное жилище прекрасным. А еще человеческая жизнь должна быть праздником. Всегда, каждый день! Мой Фиуме — фестиваль, который никогда не заканчивается! Безрадостные, бескрылые, бездушные умники в Версале горды тем, что учредили Лигу Наций — мертворожденную химеру, которая заставит все страны маршировать в ногу. А я учреждаю Антилигу Наций, в которой государства будут танцевать, всякое под собственную музыку! Государство должно быть не казармой, а праздником!

Надо увести Его от государственно-политической темы, подумала Луиза, не забывая увлеченно кивать, ахать, закатывать глаза.

— А каково место поэзии в мире, который ты строишь? Я видела в городе много транспарантов, но ни на одном нет стихотворных цитат. Меня это удивило. Ведь Фиуме — королевство Барда. Я ожидала, что твои стихи звучат здесь повсюду.

Он пренебрежительно отмахнулся.

— Я разочаровался в поэзии слов. Истинная поэзия изъясняется поступками. О да! Наивысшее искусство — поэзия Действия! Я учусь ему у моего Гвидо. Вот кто настоящий Бард, хоть, кажется, он в своей жизни не сочинил ни единой строчки и не дочитал ни одной книжки. Помнишь, как ты уговаривала меня полететь в Японию, на встречу с Восходящим Солнцем? Говорила, что это станет ослепительно прекрасной поэмой. Но Симои убедил меня, что японское трехстишье красивее длинной европейской поэмы. А Келлер сочиняет хайку неописуемой красоты — не на бумаге, а в жизни. Он пролетел на аэроплане над Римом. Сбросил на Ватикан белые розы, на королевский дворец — алые, а на парламент опрокинул ночной горшок!

Восхищенно засмеялся.

— Вот что такое идеальное трехстишье! А недавно Гвидо сочинил изящный катрен — куда там Верлену! Во время разведывательного полета над Хорватией у него заглох двигатель. Пришлось совершить вынужденную посадку на территории монастыря. Монахи послали за полицией. Но пока та добиралась, Гвидо успел не только починить самолет, но и подружиться с монастырским ослом. Он привязал своего нового друга к аэроплану и привез сюда. Представляешь: летит над Фиуме осел, орет «иа-иа», все смотрят в небо разинув рты. Сейчас осел