Метаморфозы - Борис Акунин

у нас в гостиной висел его портрет. Гвидо тоже не чувствует боли и холода. Не знает, что такое страх. И никого не fotta, — спокойно произнесла маркиза похабное слово, — ни женщин, ни мужчин. Ходячий мертвец, вот он кто.

Это всё, что мне нужно знать про Келлера, сказала себе Луиза. Теперь ясно, что делать.

— Не буду вас отрывать от живописи, — церемонно молвила она. — Как мне найти Гвидо?

Вместо ответа Маргерита обернулась к лагерю, сложила кольцом два пальца и оглушительно свистнула.

Около одного из костров поднялась голая по пояс фигура. Маркиза махнула рукой.

Рысцой подбежал кудрявый парень в замызганных солдатских штанах, перетянутых широким ремнем. Глядя на его загорелую кожу, покрытую пупырышками, Луиза зябко поежилась. Теперь, когда она перестала крутить педали, ей снова стало холодно — склон продувало ветром.

— Что прикажете, синьора лейтенант?

На незнакомку парень смотрел с любопытством, на маркизу с обожанием. Говор у него был южный, сицилийский.

— Во-первых, чтобы ты перестал обезьянничать. У Гвидо дубленая шкура, а ты, идиот, заработаешь воспаление легких. Оденься, Лупетто! Во-вторых, отведи синьору к Келлеру.

И отвернулась к мольберту, перестав обращать внимание на Луизу.

— Какова наша маркиза, а? — сказал Лупетто, когда они отошли. — Золотая баба! Повезло капитану. А ведь она почитай на двадцать лет его старше!

Настоящий аристократизм в том, что человек командует окружающими — и те воспринимают это как должное, подумала Луиза. Мы, интеллигенты, можем быть вежливыми и деликатными, но подобного эффекта никогда не добьемся. Слишком заботимся о том, чтобы всегда выглядеть приличными людьми, а это иногда совершенно ни к чему. Спасибо Маргерите Инчиза ди Камерана и за этот урок, он пригодится.

— Куда ты меня ведешь? Где синьор Келлер? — немедленно опробовала она новообретенное знание на практике. Никогда раньше не обратилась бы к человеку из народа на «ты», считала это непозволительным барством.

Кудрявый Лупетто и не подумал оскорбиться, но ответил непонятно:

— Il Capo об это время завсегда мокнет. Вон там.

Показал на деревья.

Они обошли палаточный лагерь стороной. Луиза посмотрела на знаменитых «отчаянных» издали. Они грелись у костров. Галдели, гоготали, дымили табаком. Одеты кто во что, а многие, подобно Лупетто, по пояс обнажены. Подражают Келлеру — тот бывало и по Венеции разгуливал с голым торсом, в любую погоду.

— Давно ты в «Дисперате»?

— Скоро месяц, — охотно ответил проводник.

— Откуда сам? С Сицилии?

— Ага. Но это когда было. — Махнул рукой. — Я сызмальства по колониям да тюрягам. Чалился в Триесте, в тамошней «крытке» срок мотал. «Дисперата» налетела. Охрана наутек. Il Capo нас во дворе собрал. Кто желает вольной жизни — айда с нами, говорит. Ну, я и пошел. Никогда больше воровать не буду, тьфу на это. Il Capo мне сказал: «Ты не шакал, ты волк». Так с тех пор меня и зовут — Лупо. Или Лупетто… Il Capo вон он. Я с вами не пойду, он по утрам злой как собака.

Палец с длинным грязным ногтем показывал на пышный куст шиповника. Луиза не сразу разглядела под ним, в тени, низкую широкую бадью, в каких давят виноград. Оттуда торчала знакомая косматая башка, с борта свисала мускулистая рука.

— Опля. Пианистка, — сказал Келлер, когда Луиза подошла. Нисколько не удивился. Он наверное и не умел. Ходячие мертвецы не удивляются.

Сидел в ледяной воде, откинувшись — только плечи да колени торчат — будто в горячей ванне.

Тратить время на приветствия и прочие церемонии Луиза не стала. Повела себя аристократически.

— Вам, Келлер, обязательно нужно утащить самого великого поэта Италии в могилу? Ведь закончится тем, что его убьют. И виноваты будете вы.

Не удивился Келлер и внезапной атаке. С интересом смотрел на яростное лицо Луизы, которую раньше видел только тихой мышкой.

— Все умрут. Просто смерть может быть тоскливой, а может праздничной.

— Это жизнь бывает тоскливой или праздничной! А смерть всегда одинаковая. Человек хрипит или орет от боли, испускает дух и потом наступает трупное окоченение!

— Именно. А разговоров-то, — лениво протянул Келлер. — Жить надо, как на аэроплане падать. Летишь со свистом, дух замирает. Потом бум! — и всё. Эх, люблю пофилософствовать с утра, лежа в ванне. Одно из наслаждений жизни.

И оскалился, мерзавец.

— Не похоже, что вы наслаждаетесь. Губы от холода синие. Нате, согрейтесь. Это коньяк.

Луиза сняла висевшую на ремешке через плечо флягу, протянула.

— Преодоление страдания — одна из форм наслаждения, — назидательно сказал урод. — Как впрочем и коньяк по утрам.

Взял флягу. Задергал кадыком. Вернул пустую, без «спасибо».

— Сейчас я уйду, — тихо произнесла Луиза. — А ты сдохнешь. В коньяке яд. Позвать никого ты не сможешь. Перехватит дыхание. Будешь плавать тут, как кончильоне в супе. А я вернусь в город и увезу отсюда моего Габриэле.

Вот теперь Келлер переменился в лице. Все-таки умеет пугаться! Рожа побагровела, глаза засверкали. Схватился за горло.

Просипел:

— Сейчас? Сейчас?

Нет, это не похоже на испуг. Скорее на радостное возбуждение. Келлер словно прислушивался к своим ощущениям.

— Но… Я могу дышать, — пробормотал он через несколько секунд, облизнув губы. — Я ничего такого не чувствую…

В голосе звучало разочарование.

— Потому что я тебя обманула. В коньяке яда не было. Но в следующий раз я тебя убью. Увижу рядом с Габриэле — застрелю как собаку. Или зарежу, — свистяще прошипела Луиза. — Хочешь подохнуть — подыхай один. Утащить в могилу Его я тебе не дам!

— Это вызов на поединок? — ухмыльнулся Келлер. — Я такое люблю. Вызов принят, мадам!

Он поднялся из воды. Здоровенный уд стоял торчком.

Луиза отшатнулась. Побежала прочь, провожаемая хриплым хохотом.

Пугать смертью того, кто только о ней и мечтает, было ошибкой. Келлер возбудился от того, что подумал, будто сейчас умрет. У чертова психа наверное всякий раз эрекция, когда он идет в бой или выкидывает какой-нибудь опасный трюк! А оргазм наступит только в момент смерти…

Господи, что же теперь будет?

А было вот что.

Вечером Луиза в кабинете, куда по ее просьбе перенесли рояль, играла Его любимую «Апассионату». Он со слезами на глазах слушал, и она чувствовала, как начинает оттаивать Его замороженное злыми чарами сердце. Вдруг распахнулась дверь. Вошел Келлер. Наряжен он был нелепо: в широкий черный плащ, на голове шляпа со страусиным пером.

Волшебная музыка оборвалась на середине аккорда.

— Гвидо? — обернулся Габриэле. — Что это ты такой торжественный?

— Я не к тебе. Я к ней.

Встал перед Луизой, сложив руки на груди. В глазах шальные искорки.

— Вы вызвали меня на рыцарский поединок, синьора Баккара.

— Что?! — поразился Габриэле. — Ты к нему ходила?