Метаморфозы - Борис Акунин

— Могу себе представить, какого сорта здесь женщины, — поморщилась Луиза.

— Нет, Руиза-сан. Не можете. Таких женщин вы нигде еще не видели. В будущем, когда человечество завоюет свободу, вы все станете такими. Смелыми и раскрепощенными. Наше самое мощное оружие — Отдел пропаганды. Он весь состоит из женщин, потому что вы умеете побеждать не убивая. Каждое утро сотрудницы садятся в грузовики и едут на заставы, которыми армия со всех сторон окружила город. Женщины разговаривают с солдатами, угощают их вином, обнимают. И правительству приходится все время заменять войска, потому что они «фиумизируются», то есть…

— Господи, они убьют друг друга! — перебила его Луиза. — Почему их никто не остановит?!

На широком крыльце большого дома, кажется отеля, хищно пригнувшись, размахивали кинжалами двое: матрос в бескозырке и чернорубашечный «ардито». Толпа подбадривала их криками.

— Обычное дело. Дуэль, — без особенного интереса поглядел в ту сторону Симои. — Законы не запрещают. Поспорили из-за чего-то. Или соперники в любви. У нас не бывает уголовных убийств, а на поединках каждый день кого-нибудь режут. Потом устраивают похороны с танцами. Празднуют красивую смерть. Мы ведь все красиво умрем, — равнодушно, как о чем-то само собой разумеющемся сказал японец.

Люди заорали — «ардито» воткнул противнику клинок прямо в глаз, по рукоятку. Вскрикнула и Луиза.

Это не карнавал, это коррида, и все здесь — быки, которых скоро под музыку прикончат, подумала она. Господи, господи, что делать…

— Часто ли вы видитесь с Габриэле? — осторожно спросила она. Пора было приступать к главному.

— Обычно он присылает за мной ночью. Когда ему не спится. Ему часто не спится…

Сердце стиснула жалость. Бедный, бедный, как же Ему должно быть одиноко и страшно по ночам, когда всё это безумие затихает.

— Я тоже живу в губернаторском дворце, у меня комнатка на чердаке, — присовокупил Симои.

— И о чем вы разговариваете?

— О поэзии. Габриэле очень заинтересовался стихотворным жанром «дзисэй». Буквально это означает «Покидая мир». Короткое стихотворение, которое самурай писал перед тем, как сделать сэппуку. Пятистрочное, а еще лучше трехстрочное. Среди этой поэзии попадаются настоящие шедевры — перед смертью человек напрягает все силы души и достигает высшей степени синдзицу, искренности.

Луизе было сейчас не до японских дикостей, она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Симои, не замечая ее состояния, стал рассказывать, какое прекрасное стихотворение приготовил он для следующей поэтической лекции. Автор — полководец шестнадцатого века Акаси Гидаю, проигравший сражение, но решивший уйти из жизни победителем. Он зажег свечу, положил на татами короткий меч и написал прощальное танка:

Пришло мне время

Присоединиться к тем,

Кто не побежден.

О как же ярко светит

В небе летний месяц!

— Не правда ли, в этих строках есть нечто аннунцианское? Уверен, ему понравится.

— Наверняка, — натужно улыбнулась она. — Разве мы едем не в губернаторский дворец? Почему мы остановились?

— Дальше нам не проехать, сами видите.

Впереди была сплошная толпа, теперь она двигалась в одном направлении.

— Пойдем пешком. Чемоданы оставим в машине. Они никуда не денутся. В Фиуме воровства не бывает.

— Куда они все?

— Каждый день в это время Дуче выступает перед народом. Пойдем и мы. Через десять минут начнется.

На перекрестке они свернули с набережной вглубь города, прошли широкой недлинной улицей вверх по пологому склону вместе с множеством других людей. Впереди виднелась ограда, за ней дворец классической архитектуры. На широкой террасе бельэтажа, украшенной цветочными гирляндами и итальянскими флагами, было пусто, но все смотрели только туда.

— Ровно в одну минуту восьмого он выйдет. Всегда так. Обойдем толпу, иначе сплющат. Не отставайте, Руиза-сан.

Симои повел ее вбок, к неприметной калитке. Потом аллеей парка к углу дворца. Они оказались в стороне от скопища, заполонившего и площадку перед зданием, и площадь. До террасы было совсем близко, но под таким углом всё заслоняла балюстрада.

— Он же маленького роста, мы Его не увидим, — сказала Луиза.

— Увидим. Он встает на специальный помост. Чтобы быть выше подсудимых.

— Каких подсудимых?

— Каждый день недели у нас что-то свое. Как в театре, когда сегодня один спектакль, завтра другой, послезавтра третий. Рождество мы не отмечаем, но у нас много собственных праздников. А сегодня среда. По средам Габриэле вершит суд. У нас тут особенное правосудие, фиумское. Это когда….

Толпа разом зашумела, и стало неслышно. Симои показал часы: семь.

— Ду-че! Ду-че! Ду-че! — скандировали люди.

Луизе стало трудно дышать. Жадно орущая толпа была похожа на разевающих рты голодных птенцов, которые ждут, когда им в клювы кинут еду.

Минуту спустя вопли словно по команде стихли. Люди, стоявшие с фасадной стороны, увидели оратора раньше, чем Луиза.

Но вот над перилами возникла тонкая фигурка. Вскинула вверх руку в римском приветствии. Над многоголовой толпой в ответ поднялся целый лес.

Он похудел, высох, стал похож на ящерицу, подумала Луиза, глядя снизу на костлявый профиль. Нет, Он похож на червячка, которого сейчас кинут в разинутые клювы. Господи, неужели мне Его не спасти…

От волнения, от стука крови в ушах она пропустила начало речи. Уперев руки в бока, слегка раскачиваясь, Габриэле бросал в пространство фразы, за каждой следовала короткая пауза. Словно отправлял телеграммы. Каждое слово было чеканно, голос высок и звучен, он должен был разноситься очень далеко — тем более что внизу царила тишина, люди слушали затаив дыхание. Наверное с такой же жадностью пялился на арену Колизея римский плебс, чуя запах крови…

Сердито тряхнув головой, Луиза отогнала дурацкие мысли. И поразилась тому, что услышала.

— …В душе каждого из нас таятся две противоборствующие силы! Сила благородства и сила подлости! Одна тянет вверх, другая вниз! Когда я верил в Бога, я думал, что меня раздирают надвое мой Ангел-Хранитель и мой Демон-Погубитель! Но нет, братья и сестры! Это я сам, сам совершал высокие и низкие поступки! Благодарить за первые и винить за вторые мне некого! А теперь спросите себя, только честно, безжалостно! Совершали ли вы в своей жизни поступки, за которые вам стыдно? Поднимите руку, кому случалось творить низости!

Да кто так выступает на митинге перед многотысячной толпой, потрясенно подумала Луиза. Это же не церковный амвон, это площадь!

Но Габриэле первый поднял руку, и внизу тоже забелело множество ладоней.

— Хотите я скажу, зачем мы все собрались здесь, в Городе Жертвы? Почему не уходим отсюда, хотя знаем, чем это для нас закончится? Потому что мне, вам, каждому фиуманцу хочется вверх, а не вниз!