Алое небо над Гавайями - Сара Акерман
Время замедлилось. Ускорилась любовь.
Им повезло: дикие лошади паслись в загоне у конюшни. Там были Охело, белая лошадка и еще четыре породистых скакуна. Увидев людей, лошади приготовились бежать, но в заборе не хватало всего пары опор, и Грант мигом велел им выстроиться так, чтобы закрыть прореху. Дикие лошади отошли в противоположный конец пастбища, нервные, тревожные.
— Достроим забор и попробуем приманить поближе Охело, — сказал Грант. — Лана, Бенджи, помогите мне с опорами. А вы, девочки, и Юнга разместитесь между лошадьми и дырой. Если лошади начнут бузить, позовете меня.
— А можно я поговорю с дикими лошадками? — спросила Коко.
— Конечно, только тихо, — ответил Грант.
Грант с Ланой пошли к стойлам за опорами и досками. Стоило им скрыться от посторонних глаз за стеной, как Грант притянул ее к себе и поцеловал долгим и медленным поцелуем. Лана попятилась и уперлась спиной в деревянный столб. Тихо застонала. У него были соленые губы. Он прижал ее к столбу; она не могла шевелиться и думать тоже не могла. Отстранившись, он прошептал ей на ухо:
— Я мечтал об этом с той минуты, как мы расстались вчера вечером. Сосредоточиться на работе было просто невозможно.
Лана взяла его за руку и рассмеялась:
— Держите себя в руках, майор!
Он накрутил на палец прядь ее волос.
— Вообще-то, я надеялся сбежать с тобой в лес, но Коко очень хотела покататься, да и работы невпроворот. Отложим до другого раза?
— Договорились, — сказала Лана.
— Тогда давай займемся досками, пока никто ничего не заподозрил. Дети очень догадливые, — заметил он.
— Почему ты так добр с ними?
Он пожал плечами.
— Мои племянники и племянница остались в Вайоминге. Они — моя совесть.
— И Бенджи рад, что мы взяли его с собой.
— Трудолюбивый парнишка.
— Да.
— В такие времена хорошо иметь такого помощника, и если ты ему доверяешь, я тоже, — ответил он.
Лана улыбнулась.
Ей было трудно представить Гранта в другом месте и в другой жизни. Она хотела знать о нем все мельчайшие подробности: кого он любил, кто любил его. Кем бы ни были его близкие, они наверняка переживали из-за того, что он находился здесь, на Гавайях.
Следующий час они рыли ямы и устанавливали опоры. Она давно не видела Коко и Мари такими счастливыми, а Бенджи вырыл три ямы за то же время, за которое Лана успела выкопать всего одну. Лошади жевали травку, казалось, не замечая сидевших на их спинах всадников. Коко с ними разговаривала, и до Ланы иногда доносились обрывки фраз: «меня зовут Коко… люблю лошадок… лучшие друзья… война… в безопасности».
Грант облокотился на лопату и понаблюдал за ней.
— Какая интересная девочка! Видишь, как спокойно рядом с ней ведут себя лошади? Им нравится, что она с ними разговаривает.
— Одному богу известно, что у нее на уме. Но согласна: она удивительная девочка.
— Она всегда была такая?
В рот Ланы залетела букашка, и она закашлялась.
— С самого рождения, — ответила она.
«Скажи ему!» — велел внутренний голос. Она взглянула на Коко и Мари, на Охело с опухшим коленом, затем снова на Гранта — тот закатил рукава и раскручивал колючую проволоку. По его шее стекал пот, воротник рубашки промок. Он был полностью сосредоточен. Нет, пожалуй, она скажет ему перед уходом, когда они останутся наедине.
— Какие планы на Рождество? — спросил он.
— О Рождестве и думать не хочется. Но с детьми это невозможно. Мы срубили дерево и сделали игрушки своими руками, но Коко боится, что Санта испугается японцев и не прилетит к нам.
Он прищурился и посмотрел на солнце.
— Но ты же убедила ее, что он обязательно придет?
— Да. Но где я возьму подарки?
— Хмм… Я что-нибудь придумаю.
Они продолжили работать. Грант с Бенджи таскали доски, которые Лана не могла даже сдвинуть с места. Грант засучил рукава, обнажив руки с набухшими венами. Он был совсем не похож на мужчин из Гонолулу, проводивших почти все время за столом, перекладывая бумажки. Грант был из тех, с кем чувствуешь себя за каменной стеной, когда придет беда.
Когда установили последнюю опору и прибили гвоздями колючую проволоку, Лана наконец оглянулась. Коко слезла с лошади и сидела в дальнем конце пастбища рядом с большим камнем, гладким и блестящим. Лана присмотрелась, растерявшись и не понимая, что у нее перед глазами.
Она указала в ту сторону:
— Это Охело? Она лежит?
Грант обернулся. Они стали наблюдать. Коко ходила рядом с лошадью взад-вперед, гладила ее круп, потом снова возвращалась к голове.
— Вот это да! — ахнул Грант.
— Лошади почти никогда не ложатся. С Охело все в порядке? — спросил Бенджи.
— Вроде да. Была у меня одна лошадка, любила вот так позагорать. Ей только дай поваляться на травке, понежиться, как пухлому малышу.
Они подошли к Мари; та стояла в тени, прислонившись к небольшому эвкалиптовому дереву. Рядом растянулась Юнга.
— Видите? Коко опять за свое взялась, заводит дружбу со зверями, — сказала она.
Коко заметила их и помахала.
Грант сказал:
— Я приготовил мазь для колена Охело. Если не поможет, попробую забинтовать его, когда она ко мне привыкнет. Стойте на месте.
Он медленно пошел навстречу Коко и Охело, все время говоря успокаивающим тоном. Лану восхищало его сочетание твердости и ласки. Ее пронзило желание.
Лана, Мари и Бенджи стояли и наблюдали за мужчиной, девочкой и лошадью в высокой траве на солнцепеке. Грант угощал Охело кубиками люцерны[50]. Наконец он наклонился и погладил колено лошади; Коко стояла возле ее головы и, кажется, что-то шептала лошади на ухо.
— Сестра уложила бы эту лошадь в свою кровать, если бы ей разрешили, — усмехнулась Мари.
— Я в детстве была такая же.
Мари повернулась к Лане и посмотрела на нее своими красивыми голубыми глазами.
— Спасибо, что так добры к Коко, тетя Лана! Дети в школе над ней смеялись. Даже учителя считали ее странной и не могли терпеть ее выходки.
Лане же казалось, что Коко — чудо, а не девочка.
— Она просто не нашла тех, кто ее понимает. Людей, с которыми можно быть собой: особенной, чудесной, уникальной.
— Мама ее понимала. А папа не очень.
— Мне кажется, когда он выйдет из лагеря, он передумает.
У Мари слезы навернулись на глаза.
— Мне тоже так кажется. И я
