Полонное солнце - Елена Дукальская
Лекарь фыркнул:
– Ну и поделом тебе будет. Ладно. Рубаху на стол брось! Да живо давай, у меня и без тебя дел полно. Навязался на мою голову!
Скинув рубаху и держа ее на руках, Юн повернулся к нему спиной. Лекарь подошел и принялся вновь нажимать на рану руками. Юн сжал зубы. Ему показалось, что лекарь наслаждается его болью. Тот не спешил отрывать рук от спины парня, делая вид, что прислушивается. Может, так оно и было.
– Да. Истинно прав я! Треснули кости-то. Да ты тощий больно, мяса на спине нет вовсе, вот и случилось такое. Хоть бы не огорчал хозяина-то. За что попало-то?
– С обедом я припозднился. Часы перепутал. А он в этом строг больно. Любит, чтоб все по чину было. Вовремя. Вот и осерчал. – Соврал Юн, хоть делать этого не любил. Но он не собирался рассказывать этому незнакомому человеку свою жизнь.
– Да. Я знаю. Про него здесь в поместье слух идёт, что лютует знатно. Никого не жалеет, ни слуг, ни хозяев. Все одно, кто перед ним. Всякого приложить может. Надсмотрщики жаловались, что морды бьёт без жалости, да до крови. Покуда кровь не пустит, не успокоится. Истинно тебе говорю, парень. Не перечь ему. Да слушайся беспрекословно, а то покалечит, да в море сбросит. Надо тебе это?
Он принялся мазать Юну спину мазью, что дал Веслав, не задумавшись о том, что зверь-хозяин вряд ли бы приказал подлечить своего слугу, да сделать это, как следует, и побыстрее. Затем лекарь поискал у себя ненужные тряпицы, нашёл более или менее чистые и ловко обмотал Юну спину, завязав посильнее. Юн, сжав зубы, терпел. Боль была адской, из глаз едва не сыпались искры. Наконец, все закончилось, и лекарь напоследок прихлопнул ладонью дело своих рук. И засмеялся:
– Всё. Убирайся! Надоело мне с тобой возиться. Да гляди, снова не являйся! Не нужен ты мне! Сдохнешь ведь, никто не заплачет. Вас таких вон, полон дом, и у каждого своя заковыка. Ежели бы я с вами колготился, мне на животин времени бы не осталось. А какой резон? Вы все вместе стоите дешевле, чем коза. У нас за одну её, рогатую, господин Горан такие деньжищи отдал. Теперь только глаз да глаз. Не дай бог с ней что. Так что давай, парень, иди уже с глаз моих, и только посмей пожаловаться, что я чего не так сделал, живо хозяину скажу, что ты про него тут говорил, понял?
– Так я не говорил ничего! Мы ж все больше о козе болтали. А вот про неё ты уж сам натрепал лишнего, то не я. Все секреты её раскрыл. Обидится она теперь. Плохо с ней сделается. Гляди, помрёт от горя, не расплатишься потом.
Юн улыбнулся. И лекарь вдруг осердился. Шуток он, похоже, не понимал или не хотел понимать. И сделал шаг вперёд, толкая мальчишку в грудь со всей силы. Юн ударился спиною в стену дома, запнувшись о мешок.
– Пошёл вон, мерзавец! Раб мерзкий! Шутить он тут еще будет! Чтоб духу твоего больше здесь не было! Нечего меня от работы отвлекать!
Юн, отлепившись от стены, подозревал, что сломалась ещё пара рёбер. Он с трудом выпрямился, еле-еле поклонился лекарю и молча вышел из его негостеприимного домика. Пока шел по дороге, возле большого добротного каменного сарая неожиданно замемекала та самая коза. Видно её в темноте не было. Ну и слава богу. По крайней мере, не обидится, что не поздоровался. Он усмехнулся.
На виноградниках темень стояла, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, какие вновь собирались, обещая очередную грозу. Юн шагал наугад, то и дело натыкаясь на лозы. Даже споткнулся один раз и чуть не упал. Дом вырастал из темноты постепенно, будто стесняясь своей каменной мощи. Он действительно был большим. Тяжёлые своды его походили на стены крепости, так были суровы. В окнах нигде уже не угадывалось света. Многие забраны толстыми тёмными ставнями. Все в поместье спали. И тут… Около дома… Юн скорее почувствовал, чем заметил какое-то движение. Он внимательно всмотрелся и ахнул. Из окна их покоев показалась фигура, что медленно сползала вниз, приоткрыв тяжёлый ставень. Юн бросился вперёд, спина отозвалась болью, но теперь он не обратил на это внимания. Когда он был возле дома, фигура уже исчезла. А ставень чуть шевелился от поднимающегося ветра. Парень заскочил в дом. Тишина. Ни звука. Где-то в отдалении засверкало, видимо приближалась гроза. Он крадучись пошёл в их с хозяином комнаты. Дверь была приоткрыта. На полу стояла зажженная свеча. Хозяин спал, его рука свешивалась с кровати, покрывало сползло с него и лежало недалеко от свечи. Он тяжело дышал, начиная похрапывать. Юн осторожно вошёл, поднял свечу и огляделся. Понять, какой урон нанес пришлый гость, было невозможно. Юн наклонился над хозяином, рассматривая его с волнением. Но никаких ран на том заметно не было. Не походил он и на отравленного, принявшись знатно храпеть, лежа на спине. Пояс с навешенным на нем кинжалом он не снял, сжимая ножны в руке. Парень подошёл ближе, примериваясь, как достать кинжал. И тут Веслав, всхрапнув, перевернулся на бок, чуть ослабив руку. Этого Юну вполне хватило, чтобы забрать осторожно оружие.
Он пошел к окну, закрыл плотно ставень, после замкнул на засов дверь, переставил аккуратно сапоги, что валялись в разных углах и, мысленно прося у хозяина прощения за воровство, спрятал нож в рукаве. После переставил одну свечу на стол, задув остальные, и улегся рядом. Сторожить. Пусть завтра господин Веслав рассердился из-за кинжала, но зато останется жив. Юн всегда спал чутко, и, ежели, кто сунется, защитить его он в любом случае, сможет. А там будь, что будет. Господин Линь всегда учил, что всякий человек помогать другому должен, несмотря ни на что, и даже, ежели тебя за помощь не благодарить будут, а кренделей всяческих отвесят, все одно прими их с благодарностью, ибо твоя совесть будет чиста. Ты сам сделал все, что мог, и душу заблудшую спас. А сколь уж сильно та душа заблудилась, то уже не твово ума дело, а всякой высшей силы, что сидит на небесах и на всех нас глядит оттуда оком отеческим…
Юн тяжело вздохнул. Вряд ли господин Веслав исповедовал ту же философию, что господин Линь, и ждут парня завтра поутру скорее всего крендели отменные, свежеиспеченные прямо рукой нового хозяина. Ну и пусть. Главное, что Юн
