Три раны - Палома Санчес-Гарника
Артуро, не переставая, думал, как не допустить этих трех смертей.
– А чем они заслужили прогулку?
– Эти-то? Старый хрыч – фашистская свинья, я нашел у него несколько выпусков газет La Fe[18] и ABC. Он хорошо их запрятал, но меня не проведешь. Про другого я ничего не знаю, мне сказали, я исполняю.
– А женщина?
– Вон та? У этой святоши больше денег в банке, чем у какого-нибудь Рошельда.
– А это что – преступление, держать деньги в банке?
Ополченец сделал последнюю затяжку и посмотрел на него.
– А ты сам-то, часом, не скрытый фашист?
– Не больше, чем ты.
– Останови здесь, – внезапно скомандовал лжесержант.
Артуро затормозил.
– Хорошее место.
Ополченец вышел, за ним последовали оба конвоира. Артуро продолжал сидеть, не в силах что-то предпринять. Янтарно-желтый свет фар «доджа» терялся в черном поле, вокруг царила темнота, но Артуро видел, как трех спотыкающихся приговоренных пинками выгнали в конус света, словно под софиты какого-то чудовищного театра. При виде рыдающей женщины, молившей о пощаде, у Артуро сжалось сердце. Он схватился за ручку двери, чтобы выйти. Он должен вмешаться. Артуро вдруг осознал, что весь взмок и тяжело дышит. Пронзительные неумолчные крики женщины пробирали его до печенок. Его глаза смотрели, но не видели. Три тела, сжавшиеся, как тряпичные куклы, вцепившись друг в друга, пытались устоять на ногах, с ужасом ожидая неминуемой казни. Командир криками раздавал приказы приговоренным и палачам. Артуро заметил, что один из молодых ополченцев, уже вжавший приклад в плечо, весь дрожит. Наконец Артуро удалось открыть дверь и выбраться на улицу.
– Подождите!
Сержант раздраженно посмотрел на него.
– Огонь!
Словно в насмешку над просьбой Артуро, крик сержанта гулко разнесся по открытому полю. Прозвучал выстрел, затем другой, казалось, что негнущиеся пальцы подростков отказываются жать на спусковой крючок. Самый старший из приговоренных рухнул на колени и опрокинулся вперед, распростав руки. Оставшиеся двое еще сильнее вцепились друг в друга. Артуро увидел, как юноша прижимает женщину к груди. Так сын обнимает мать, которая уже не может заботиться об остальных и сама нуждается в заботе, не в силах никого защитить, и сама требует защиты.
– Стреляй, или я пристрелю тебя самого!
Не терпящий возражений оклик командира прозвучал хрипло и безжалостно. В ночной мгле сухо треснуло еще два выстрела. Приговоренные рухнули на землю, как одежда с бельевой веревки. На мгновение все замерло в тишине, затем «сержант» подошел к телам и пистолет трижды дернулся у него в руке, прострелив голову каждой из жертв. Артуро, давя в себе слезы страха, отвел взгляд, не в силах безучастно смотреть на чужую смерть, опьяненный чужой болью тех, кто никогда не увидит казненных, стыдящийся самого себя, своих идей, одурманенный чувством вины.
– Эй, слышь, стой!
Он ничего не ответил и продолжил идти вперед, с каждым шагом погружаясь в абсолютный мрак.
За спиной грохнул выстрел, пуля просвистела прямо над ухом. Он резко встал.
– Быстро подошел сюда, или клянусь, что вышибу мозги и тебе!
Артуро обмяк от чувства собственного бессилия. Развернулся и забрался в машину. Ополченцы последовали за ним. Глядя на лежащие на земле тела, он тронулся и нажал на педаль газа.
– Давай сюда кольцо, которое он тебе оставил, – потребовал командир, протянув руку назад с явным намерением поживиться.
– Он отдал его мне! – запротестовал молодой ополченец.
– Я сказал, дай сюда!
Артуро презрительно покосился на него.
– Ты не собираешься выполнить последнюю волю приговоренного к смерти?
– А ты вообще заткнись, тебе слова никто не давал.
Подъехав к зданию ЧК[19], все вышли из машины. Артуро было дернулся, чтобы, наконец, уйти, но сержант перехватил его, встал перед ним и заставил остановиться.
– Спасибо, товарищ! – поблагодарил он его с отцовской улыбкой.
Артуро не хватило смелости посмотреть ему в глаза. Он чувствовал такое отвращение, что, если бы в желудке не было пусто, его бы обязательно стошнило.
– Я знаю, что в первый раз это нелегко, но ты быстро привыкнешь к нытью этой мрази. Покончим с ними, и победа будет за нами.
Тут Артуро поднял голову и впился взглядом в глаза стоявшего перед ним мужчины. Ему ужасно хотелось убить его на месте голыми руками. Стиснув челюсти и сжав в карманах кулаки, он стоял и смотрел на него, чувствуя запах дешевого вина, пока, наконец, снова не сдался, не отвел глаза, не обошел его и не отправился домой. Его трясло от чувства публичного унижения, он весь сжался в комок, ему хотелось исчезнуть. Гомон новых обитателей особняка остался позади, за спиной повисла неспокойная ночная тишина. Когда он проходил мимо церкви Буэн-Сусесо, колокол пробил час ночи. Он не спал и почти что не ел уже целые сутки. Артуро пошел быстрее, стремясь попасть в пансион, чтобы смыть с себя липкий страх, забиться в постель и попытаться забыть наполненные ужасом глаза, молящие крики, плач, падающие безжизненные тела и мертвенную тишину.
Глава 8
Марио Сифуэнтес слушал, как бурлит у него в животе. Он уже не чувствовал голода первых дней, желудок привык к нехватке еды. Куда как больше его мучила жажда. Горло стало шершавым, словно подошва альпаргат, рот пересох настолько, что он с трудом мог говорить. Опухшая и воспаленная правая рука была прижата к телу. Ее вывихнули при попытке сопротивления. С Марио и его друзьями обращались крайне жестоко, они боялись даже, что их застрелят на месте. Все произошло очень быстро: когда они проезжали Пуэрта-де-Йерро[20], их остановила большая группа вооруженных людей, больше двадцати человек, в основном мужчин, но среди них были и женщины в мужских штанах и рубашках. У них потребовали предъявить документы, затем заставили выйти из машины. А дальше все пошло наперекосяк. Один из ополченцев сел за руль, чтобы реквизировать у них автомобиль, они попытались ему помешать, и их начали бить. Возражения и последовавшая за ними стычка дорого им обошлись. Марио помнил только, как со всех сторон сыпались удары. Потом их закинули в грузовик и отвезли то ли в гараж, то ли в подвал какого-то здания и заперли. Там так сильно пахло бензином, что этот запах, казалось, навсегда въелся в его нос. И
