Край - Гэ Фэй
Чжун Юэлоу рассказал мне, что его жена не поверила, что он потерял ухо на войне. Она считала, что на самом деле все было так: в борделе города Бэйбэй непотребное поведение Чжун Юэлоу разозлило проститутку, и та в пылу ссоры просто откусила ему ухо.
– Тогда я не понимал, что ее слова были лишь отговоркой… – Чжун Юэлоу быстро взглянул на меня.
– В каком смысле?
– Ну, женская отговорка, предлог.
Я так и не понял, что он имел в виду.
Его рассказ показался мне бессвязным, перескакивающим с зимы 1936 года в нынешнее время. Впервые я увидел его жену зимой 1936 года в лазарете, где она сидела в бамбуковом кресле у двери и аккуратно стригла ногти, поглядывая на меня краешком глаза. Это был тоскливый полдень, за окном проплывала вереница лошадей, волоча за собой усталые тени. Копыта цокали по брусчатке. Вдалеке виднелась полоса леса, такая же сочно-зеленая, как краска для бровей.
На вид девушке было лет пятнадцать-шестнадцать, и ее полные печали глаза безучастно смотрели на тени, протянувшиеся перед дверью. Застывший воздух не двигался, а комнату наполнял тревожный запах проспиртованной ваты. Я подумал, что они с Чжун Юэлоу о чем-то поспорили, и после этого весь день Чжун Юэлоу выглядел несчастным, словно эта молодая женщина доставляла ему сплошные мучения.
Чжун Юэлоу, смущаясь, рассказал мне о своей жене. С одной стороны, ему хотелось выплеснуть накопившуюся в сердце боль, но с другой стороны, эта история вызывала у него чувство глубокого стыда и ставила в затруднительное положение.
Он поведал мне о том, что в конце 1950-х годов жена родила ему двоих детей. Женщина, которая столько лет повсюду следовала за ним, казалось, вмиг потеряла всякий стыд. Она много лет пыталась держать в узде свое распутство, но в итоге утратила самообладание и контроль над своими эмоциями.
– Я больше не могу этого выносить! – часто кричала она во сне.
Распутство женщин нередко идет рука об руку с причудливой женской глупостью. Раз за разом жена Чжун Юэлоу делала вид, что старается ублажить его, а сама меж тем пропадала где-то до самой поздней ночи и при этом всячески пыталась заставить мужа поверить, что двое детей – это его плоть и кровь. Чжун Юэлоу как врачу было нелегко принять эту ложь. Совесть не позволяла ему преступить здравый медицинский смысл, и он честно выполнял отцовский долг по отношению к детям, резвившимся рядом с ним. Со временем на лице одного ребенка начали проступать черты начальника машинно-тракторной станции, а на лице другого – черты местного тракториста. Особенно неприятным оказалось то, что у начальника МТС один глаз был большим, а второй – маленьким, и у сына Чжун Юэлоу проявился такой же недостаток.
– Есть ли что-то более скучное, чем брак? – Чжун Юэлоу взял в руки ножницы и грустно посмотрел на меня.
Мальчуган, который и так оцепенел от страха, вздрогнул от неумелой работы Чжун Юэлоу, зато ответил без раздумий:
– Нет!
Чжун Юэлоу радостно рассмеялся.
– В мире никогда не существовало целомудренных женщин… – Он словно успокаивал себя. – Они как сокровища, зарытые под землей, и то, что некоторые из них сохраняют целомудрие, означает не то, что они решили себя блюсти, – просто никто еще этот клад не нашел!
Чжун Юэлоу покинул Майцунь в сумерках того же дня. Крестьяне, копавшие канал, закончили работу и возвращались домой под красным флагом, они несли мотыги и лопаты, шутили и смеялись. Непрерывный поток людей, шедших от насыпи, вскоре скрыл от меня субтильную фигуру Чжун Юэлоу.
Летом 1967 года я во второй раз встретил Чжун Юэлоу у нас в деревне. Меня как раз должны были провести в назидание другим по соседней деревне, как вдруг хлынул ливень.
Во второй половине дня наша группа шла по узкой тропинке у подножия холма и лоб в лоб столкнулась с другой процессией, двигавшейся с юга. Вероятно, у организаторов шествия возник спор, кто кому должен уступить дорогу, и председатель революционного комитета Майцуни товарищ Сун с красной повязкой и медным горном в руках начал пробираться сквозь толпу. В итоге несколько человек из первых рядов процессии подрались с противоположной стороной, а про меня все благополучно забыли. И тут как раз пошел сильный дождь.
Небо закрыла темная туча, и в раскатах грома казалось, что она хочет излить на нас все имеющиеся запасы воды. Деревья по обеим сторонам дороги дико плясали на ветру, а красный флаг громко хлопал.
Женщины вспомнили о сушившейся одежде и о зерне и бросились в сторону деревни, другие побежали под навес у пруда, где хранились собранные огурцы. Тогда-то я и увидел Чжун Юэлоу. Он стоял один посреди поля, а косой дождь, хлеставший по лицу, не давал ему открыть глаза.
Однако теперь никто из нас так и не заговорил. Бесконечная завеса дождя пузырила лужи и поднимала облака мелких брызг над рисовой рассадой и хлопковыми полями. Между нами лежал упавший флаг, заляпанный грязью и навозом.
После грозы солнце снова выглянуло из-за туч, и все, кто укрывался под навесами и деревьями, побрели к нам. Возможно, они примирились и достигли молчаливого взаимопонимания, пока прятались от дождя. Председатель Сун быстро решил, что обе процессии должны объединиться и пойти на площадку перед начальной школой деревни Майцунь, где состоится общее собрание.
Здание начальной школы перестроили из храма на южном берегу канала. Белые стены и зеленоватая черепица, какими я их помнил с детства, теперь приобрели серо-коричневый оттенок, и только трава, пробивавшаяся на гребнях стен и на крыше, сохранила свой прежний вид. Кукурузное поле превратили в спортивную площадку. Лозунги, написанные красной краской на двух побеленных стенах, выцвели от ветра и дождей.
Мы шли вдоль рисовых полей, и мне казалось, что я вернулся на несколько десятков лет назад и иду по старой, знакомой дороге. Рано утром того дня отец впервые
