Край - Гэ Фэй
Эта картинка из детства запечатлелась в моей памяти, наполнилась фантазиями, которые тихо разрастаются в беспокойных снах.
Я подошел к школе, спортплощадка еще не успела просохнуть после дождя и была покрыта илом, заплесневелой соломой и коровьим навозом. Из боковой двери вышла Пуговка, которая несла цинковое ведро, чтобы набрать воду из колодца. Она работала в столовой начальной школы Майцуни, готовила пищу для народных учителей, обеспечивая их трехразовым питанием. Пуговка увидела меня, как только переступила порог, но, проходя мимо с полным ведром, сделала вид, что не заметила.
Следующим на спортплощадке появился постаревший директор Сюй Фугуань. Он опирался на трость и носил старомодные очки. Рядом с каменным львом, который остался на прежнем месте, перед бывшим залом предков, Сюй Фугуань заговорил с какой-то молоденькой учительницей. Возможно, он рассказывал что-то очень забавное, поскольку учительница время от времени проводила рукой по волосам и смеялась так, что даже сгибалась пополам. Сюй Фугуань однажды демонстрировал свою гибкость и талию, когда привел группу учеников делать новую гимнастику по радио. Впрочем, его тело всегда было прямым, как надгробие.
Из арки вышла группа учеников начальной школы с маленькими скамеечками в руках, а за ними следовала строгая на вид женщина средних лет, державшая в руке длинную указку. Изредка она наносила выбившимся из строя ученикам один-два удара указкой.
Когда деревенские жители высыпали из бамбуковых рощ и домов и направились к спортплощадке, солнце уже клонилось к закату. Сквозь ряд редких деревьев, росших на берегу канала, я увидел Дуцзюань. Она шла от причала и несла деревянное корыто. Дуцзюань загородилась рукой от солнца и посмотрела в мою сторону. Затем она встряхнула розовое одеяло, повесила его на веревку и разгладила складки. К ней подошли две женщины с табуретками и принялись что-то объяснять, показывая на меня.
Дуцзюань
Женщины похожи на воду: вода принимает форму сосуда, в который ее налили. А мы ошибочно считаем ее форму неизменной, подобно глыбе ажурного льда, что может не таять круглый год. Эта иллюзия – такое же ложное убеждение, как и самодовольные чувства, которые мы испытываем в отношении большинства вещей.
Осенью 1939 года я вернулся в Майцунь из Дунъи и снова увидел Дуцзюань в Финиковом саду. Я уже не мог даже мысленно воскресить ее прежний облик, а мои фантазии и воспоминания, накопленные за долгие годы военной службы, вскоре подправила реальность.
Дуцзюань вернулась с соевого поля, где полола. На синей косынке остались капельки росы и бобовые листочки. Дуцзюань стояла, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрела на меня. В тот момент я подумал, что она, должно быть, решила, что ошиблась домом. Ее лицо было естественным, как земля, но на нем сменилась целая гамма сложных эмоций: догадка, сомнение, шок, недоумение или что-то подобное.
Однако вскоре Дуцзюань узнала меня. Она не выказала ни радости, ни печали, а лишь продолжала удивленно смотреть на меня. Неловкая атмосфера нашей встречи сохранялась еще долго, разочаровав и опустошив мой разум. Мои воспоминания по-прежнему спали, и даже мое вожделение словно придавили камнем, разве что кровь быстро текла под кожей. Эта простая и честная женщина, не сказав ни слова, прошла мимо меня во двор и присела на корточки под грушевым деревом, которое уже сбросило все листья. Она испустила такой крик, словно ее тошнило. Я впервые слышал от нее столь странные вопли, и это продолжалось до самой ночи.
Я лежал на кровати на чердаке и в полудреме видел, как Дуцзюань, стоя на лестнице, открывает деревянный сундук, хранившийся на шкафу, и достает из него вещи, которые я носил, когда жил в Майцуни. Аромат старого камфорного дерева исходил из каждого уголка дома. Почти вся одежда, которую я надевал в молодости, оказалась теперь коротка и мала мне. Всю ночь Дуцзюань возилась с моей одеждой – что-то кроила и шила. Наконец она разгладила швы с помощью утюга.
В полной тишине, сквозь влажный воздух я ощущал присутствие Дуцзюань. В какой-то момент я почувствовал ее холодное тело рядом с собой, но когда проснулся утром, она снова сидела за столом и со слезами на глазах смотрела на масляную лампу, которая должна была вот-вот погаснуть. Через некоторое время я услышал, как дверь комнаты с легким стуком открылась, и шаги Дуцзюань прошелестели по коридору в сторону кухни, а затем раздался звон мисок и кастрюль.
В первые дни после возвращения в Майцунь я почти постоянно пребывал в полузабытьи. Постепенно я заметил едва уловимые, но глубокие перемены в поведении Дуцзюань. От прежнего спокойствия и упорства не осталось и следа, а за маской безразличия скрывалась подозрительность, нерешительность и робость. Иногда она начинала искать швейные булавки, а они были воткнуты в ее нарукавники. Отправляясь на сельский рынок, Дуцзюань нередко забывала взять деньги и возвращалась с полпути. Однажды она тушила баранину и прожгла насквозь дно котелка.
Как и прежде, Дуцзюань говорила очень мало, а если и говорила, то как-то рассеянно, словно в ее голове крутилось сразу несколько мыслей. Эти непонятные мысли заставляли ее сидеть перед окном в оцепенении в течение всего дня. Наконец наше затянувшееся молчание утомило и Дуцзюань, и, сидя за рукоделием, она принялась расспрашивать меня о жизни в казарме. Слушая меня, она откинулась на спинку стула и задремала, а потом проснулась и толкнула меня рукой, чтобы я продолжал.
– Мои сны теперь не сбываются… – заявила мне однажды Дуцзюань ни с того ни с сего.
В ту ночь мы рано легли в постель. Она рассказала, что однажды, когда деревню затопило, ей приснилось, что поток уносит мое тело вниз по течению и оно всплывает на поверхность канала возле Финикового сада. Мое тело было изрешечено пулями, из ран сочилась кровь.
– Я подумала, что тебя убили. – Сказав это, Дуцзюань повернулась ко мне, словно вспомнив что-то еще. – Ты ведь ни с кем не спал, пока жил вне дома?
– Нет.
– Правда?
– Правда.
Не знаю, почему
