Мои друзья - Хишам Матар
Я хотел спросить, верит ли он по-прежнему в мое блестящее будущее. Но в паузе увидел, как растет моя гордыня, моя темная страсть, и решил, что отказываюсь сожалеть о своих поступках. И ровно тогда отец сказал – Богу, или мне, или самому себе, или даже тому, кто нас подслушивал, на случай, если его сердце может растрогать любовь отца к сыну:
– Я благодарен, я искренне благодарен.
«Никогда не забывай, – рассказывал он мне, – что первым написанным стихотворением были стихи отца сыну. Погребальная песнь Адама Авелю, что стала и плачем по Каину, который, убив брата, вынужден был бесприютно скитаться по земле. И потому, согласно истории любви и поэзии, любовь отца к сыну больше, чем любая другая любовь, она больше, чем любовь Лейлы и Меджнуна, и превосходит даже величайшую из всех – любовь матери к своему ребенку. Но если ты расскажешь это маме, я тебя убью».
Интерес отца к истории первого стихотворения родился благодаря его любимому поэту, Абу аль Ала аль-Ма’арри[15], и «Посланию о прощении», в котором «за триста лет до Данте», как любил напоминать отец, поэт – главный герой спускается в подземный мир, но также поднимается на небеса, где задает вопросы первому человеку, Адаму, о его стихах. Но вот что по собственному капризу отец предпочитал опускать, так это то, что герой аль-Ма’арри точно так же беседует с Евой и обнаруживает, что она тоже написала стихи. Он узнаёт, что в то время как поэма Адама – погребальная песнь и, таким образом, обращена в прошлое, строки Евы – о будущем, ее надеждах и страхах за судьбу семьи в их вечном изгнании на земле. Когда я закончил паковать вещи, отец сел на чемодан, чтобы можно было застегнуть, и я услышал, как его тяжелое дыхание успокаивается, он задумался о чем-то, потом вскочил и вернулся со старым изданием «Послания о прощении», которое он хранил еще со студенчества, и заставил меня опять открыть чемодан. А когда я запротестовал, сказал: «Всегда найдется место для еще одной книги».
Теперь эта книга осталась в Эдинбурге. Она хранила на полях его пометки, подчеркнутые им строки, загнутые уголки, где отец останавливался, что позволяло мне читать как бы вместе с ним, в две пары глаз. Это была самая драгоценная для меня вещь.
Отец прервал молчание старым привычным вопросом, который, наверное, ни для какого родителя не бывает лишним или неразумным:
– Ты не голодный?
– Нет, – услышал я свой собственный смех.
Он рассмеялся в ответ с таким же облегчением, что и я.
– А как твое здоровье?
– Хорошо.
– Ты говоришь правду?
– Клянусь могилой дедушки. – Я знал, что это сразу отметет все сомнения.
– Прекрасно. У тебя есть друзья? Я имею в виду, настоящие друзья.
– Думаю, да. Как это поймешь?
– Запросто. Хорошо ли тебе с ними и доверяешь ли ты им? – Здесь его голос чуть дрогнул, возможно, от осознания неисполнимости задачи – присматривать за мной издалека.
Я вспомнил о человеке в желтых очках, который некогда был его другом. Возможно, он как раз удовлетворяет этим двум условиям.
– Как бы там ни было, – продолжал папа, – не стоит искать того, кто заменит отца. Расстояние не имеет значения, я с тобой. Даже моря не помеха.
Я не знал, что сказать.
– Я знаю, что ты понимаешь меня, – сказал он.
Я кивнул, как будто он мог меня видеть.
– Тебе нужен друг, пара верных друзей, и все. Работай, учись и будь терпелив.
– Прости, – выдавил я наконец.
– За что? – возразил он, наверняка чтобы защитить нас обоих. – Тебе не за что просить прощения, мальчик мой. Ты уехал учиться, и это благороднейшая причина для отъезда.
– Знаю, – сказал я, придерживаясь его стратегии. – Я знаю.
– Вопрос, – он говорил, словно напоминая о нашей прошлой беседе, – возможно, самый важный вопрос из всех: как избежать требований безрассудных людей.
– Понимаю, – произнес я, желая, чтобы он замолчал.
– Послушай, будь на виду. Думаю, ты понимаешь меня.
Повисло молчание. Вероятно, он тоже проговаривал в уме все, что только что сказал, прикидывая, каким образом это могло быть интерпретировано нашим молчаливым слушателем. Вопросы так и рвались из меня: как поживает мандариновое дерево, которое я посадил во дворе; когда он в последний раз купался в море; что он сейчас читает; что говорят люди про «Отданное и Возвращенное»; правда ли, что Сиди Раджаб Зова сделал заявление по телевизору; что он сказал и как он выглядел?
– Твоя мама. И Суад…
– Как они?
– Очень хорошо.
– А ты, как ты, отец?
– Превосходно. Вот об этом ты точно можешь не беспокоиться. Давай-ка позову их.
Я слышал, как каблуки его туфель простучали по терракотовым плиткам, как громко скрипнула дверь. Это было в моем списке дел перед отъездом: смазать петли. И первое, что сделаю, когда вернусь. Теперь я остался один на один с человеком, который слушал наш разговор. Сначала я решил, что мне показалось, но потом он еще раз откашлялся. Я знал, что он скажет, если заговорит. Скажет: «Считаешь себя настоящим мужчиной» – двусмысленно,
