Любовь короля. Том 3 - Ким Ирён

Чан Ый не ответил. Вместо этого он осторожно приблизился к Азизу и, слегка приподняв одеяло, внимательно осмотрел торговца в лучах лунного света. Что ж там может быть подозрительного? Сан глотнула сухую слюну: предчувствие было недоброе. Медленно и осторожно, чтобы не разбудить мужчину, Чан Ый просунул руку меж грудью и животом торговца. И что-то нащупал. В чем дело? Неужто он в сговоре с разбойниками, напавшими на них днем? Сан напряженно смотрела на Чан Ыя, тот показал ей вещь, которую вытащил у торговца. Напряжение, которое разлилось по всему ее телу вплоть до кончиков волос, вдруг схлынуло, и она рассмеялась в неверии.

– О Небо… Как ему только удалось?

Сан забрала небольшую баклагу, протянутую Чан Ыем, и вытащила купор. Мешочек был довольно тяжелым, из узкого горлышка стал просачиваться душистый, сладких запах. Так когда Чан Ый сказал, что дело «попахивает чем-то иным», он имел в виду запах, а не предчувствие.

– Здесь и на одного человека маловато. Вот он и выпил сам, укутавшись в одеяло. Пейте скорее, госпожа. У вас, должно быть, так пересохло горло, что и говорить больно.

– Но ведь проснувшись, Азиз заметит, что вина стало меньше.

– Он же сам уверял: жажду утолить нечем. Исчезнет лишь то, чего и так «не было». Поэтому сказать ему будет нечего, – усмехнулся Чан Ый.

Сан впервые видела, чтобы этот серьезный воин говорил столь шаловливо. Весело улыбнувшись в ответ, она пригубила вина. Густой аромат тут же наполнил ее рот и забился в ноздри. С самого рождения она не пила ничего столь же сладкого и вкусного. Одного глотка, казалось, было достаточно, чтобы каждая частичка ее тела воспряла. Это напиток заслуживает называться живой водой, а не вином. Осуши она хоть всю баклагу, обтянутую кожей, все равно не смогла бы утолить жажду до конца, однако Сан сделала лишь глоток, а после протянула сосуд Чан Ыю. Жестом он просил ее выпить еще, но она покачала головой. Тогда Чан Ый принял баклагу у нее из рук и, стараясь ни прикасаться к горлышку, сделал глоток.

– Теперь-то ясно, отчего ему так хорошо спится, – рассмеялся он и передал вино обратно Сан. Она сделала свой глоток и вновь отдала вино Чан Ыю. Так, передавая баклагу друг другу, они выпивали по глотку, и сосуд постепенно легчал.

– Думаешь, если продолжим идти на запад, мы действительно сможем выйти из пустыни и вернуться к намеченному пути? – вновь отпив из почти опустевшей баклаги, с заплетающимся языком спросила она. Сан всегда была восприимчива к алкоголю, но этой ночью опьянела сильнее обычного, потому что пила натощак. Одеяло лежало на песке, отброшенное, словно ночь больше не холодила воздух. Наклонив голову, Чан Ый сделал последний глоток протянутого ей вина.

– Если других вариантов нет, остается лишь верить, что все получится.

– А вдруг мы не выберемся? Что, если впереди, сколько бы мы ни прошли, будет только песок? Вино закончилось! – громко рассмеялась она, выхватив у Чан Ыя остатки вина и вылив их себе в рот. Когда не стало последней капли, она отбросила баклагу. – Если не отыщем оазис к завтрашнему вечеру, нас погребет в песках.

– У нас есть три верблюда. Значит, есть и еда.

– Считаешь, пока не кончатся верблюды, все в порядке? А когда съедим их? Что, если и тогда конца и края пустыни не увидим?

– С отчаянием смотреть на будущее? Не похоже на вас, госпожа.

– Правда? Почему?

– Думал, вы ни за что не сдадитесь, пока не встретитесь с Суджон-ху.

– Не сдамся, конечно, – поджав губы, резко поднялась она. Ноги не держали ее спьяну, но Сан казалось, будто стоит она ровно. Уперев руки в боки, она перевела на Чан Ыя мутный и неясный взгляд. – Никогда не сдамся. Буду ждать хоть десять лет, хоть двадцать, сколько бы это ни заняло, буду искать его по свету. Лишь бы только встретиться! Но время от времени накатывает злость. Тоска. Порой мне кажется, что задохнусь и умру, если тотчас же не увижу его!

Чан Ый не нашелся что ответить. Сам он был трезв, а как успокаивать пьяных женщин, не ведал. Ему оставалось лишь молча наблюдать, как эмоции, которые она подавляла в себе, бурным потоком выливаются наружу. Чтобы не лишиться рассудка, порой нужно хоть разок закричать. Так он думал. Но она не кричала.

– Луна светит так ярко, что Ткачиху[71] совсем не видать, – тихо пробормотала Сан, окинув взглядом чернь неба. Чан Ый тоже взглянул наверх. Здесь и правда не было видно, как она и сказала. – Вот и еще один день Ткачихи миновал. А я так ни разу и не помолилась ей о мастерстве.

Она испустила вздох, полный сожалений. Вспомнив, как храбро Сан сражалась с разбойниками, Чан Ый подумал, что такой, как она, о совершенствовании навыков шитья молиться не пристало. И все же счел это милым: выпив вина, стоять средь пустыни в одиночестве и искать звезды, чтобы помолиться о таланте к рукоделию.

– Но как-то раз я загадала Ткачихе желание. И оно тотчас же исполнилось. Представляешь? Тотчас же! Только я загадала увидеть Лина, он тотчас явился мне!

– Простое совпадение, – пробормотал себе под нос Чан Ый. «Молиться звездам и надеяться, что желание осуществится, так по-женски», – подумал он, глядя на Сан, что тянула руки к луне.

– О Луна… – жалобно звала она, – прошу, пошли ко мне Лина. Позволь мне хоть раз увидеть – прямо сейчас, пока эта пустыня, это «место, откуда нет возврата» еще не погребло мои кости под слоями песка. Мне страшно не вспомнить его, если доведется свидеться в загробном мире. Вдруг я пройду мимо, и вовсе его не заметив! Поэтому прошу: пошли его ко мне сейчас, когда мое сердце готово разорваться. Умоляю!

Ветер унес вдаль и рассеял отзвуки ее желания, и Сан замерла, будто в ожидании ответа. Ее лицо, сиявшее в отблесках луны, выглядело крайне серьезным, словно она и впрямь ждала, что Лин вот-вот придет. Однако, в отличие от Ткачихи, Луна, похоже, осталась безучастна к ее мольбам. Воцарившуюся тишину нарушал лишь храп Азиза. Сан ухмыльнулась.

– Что ж, я и не верила, будто желание исполнится, стоит лишь загадать, – глубоко вздохнула Сан.

Что она собирается делать? Пока Чан Ый встревоженно наблюдал за происходящим, она сложила ладони вокруг рта и закричала так громко, что содрогнулась вся пустыня:

– Сейчас же иди сюда, Лин! Вот же болван!

Чан Ый едва не упал с верблюда, к которому прислонился. Пусть на ней и было мужское одеяние, в свете луны Сан выглядела так изящно, что на мгновение показалось, будто сама Чанъэ[72] из Лунного дворца спустилась на землю. Она была пьяна от вина и на ногах держалась неуверенно, однако это вызывало сострадание, а вовсе не смех. Крик, сорвавшийся у нее с губ, звучал незнакомо и жутко, словно донесся с иной стороны песчаных дюн. Вздрогнул не только Чан Ый: резко сел и прежде крепко спавший Азиз.

– Что стряслось? Кто здесь? – Оглядевшись, торговец заметил знакомую баклагу, лежавшую неподалеку от того места, где он спал, поднял ее с песка и вздрогнул. Некогда пухлые стенки стали мягкими и липкими, а от содержимого не осталось и капли. Азиз мгновенно догадался, что произошло, и зло посмотрел на юношу, по щиколотки закопавшегося в песок. Тот пошатывался в темноте. – Вы обокрали спящего! Ни капли мне не оставили!

Чан Ый поднес палец к губам, призывая к тишине Азиза, что, скрипя зубами, возмущался из-за вина.

– Еще чего! Вино мое украли, а теперь ждете, что я буду держать рот на замке? – гневался мусульманин, но Чан Ый не понимал ни слова.

– Прислушайся. Да замолчи же ты, пожалуйста!

Азиз тоже не понимал ни слова. Однако оба они, словно все же условились, замолчали и прислушались. До них донесся едва слышный лязг чего-то железного.

– О Небо! Луна услышала меня! Он приехал! – задрожав, ринулась прочь Сан. Чан Ый подскочил на ноги и бросился за ней. Шаг ее был нетвердым, словно она в любой миг могла упасть. Не схвати он ее за руку, Сан, должно