Мария, королева Франции - Виктория Холт
Король Франции изъявил желание, чтобы церемония была проведена с долей реализма. «Наслышанный о красоте своей невесты, — поведал герцог де Лонгвиль королю, — он едва может дождаться ее прибытия». Посему он желал, чтобы брак был символически свершен.
Это было тяжкое испытание: позволить фрейлинам снять с себя придворное платье и облачить себя в роскошные ночные одежды. С золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в сорочке, надетой на голое тело, с босыми ногами, она выглядела очень трогательно, особенно из-за своей неестественной покорности и выражения страха и смирения в глазах.
Когда она легла на так называемое брачное ложе, она увидела ободряющую улыбку брата. Рядом с ним была его королева. Екатерина, все понимая, старалась не заплакать от сочувствия. И был там еще один человек. Суффолк недавно вернулся из деревни, свободный от помолвки с Элизабет Грей; он не мог смотреть на нее, а она не смела взглянуть на него.
Герцог де Лонгвиль приблизился к ложу и, присев, взглянул на принцессу. Затем он снял один из своих красных сапог для верховой езды и — так, чтобы видели все присутствующие, — лег на ложе рядом с принцессой и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней.
Символически брак был свершен, и принцесса Мария стала королевой Франции.
Весь двор говорил о нетерпении короля Людовика. Да и кто мог его винить? Он был стар, и ему оставалось не так много лет. У него была юная невеста, славившаяся своей красотой; естественно, он хотел, чтобы она без промедления была рядом с ним.
Каждый день в Гринвич прибывали гонцы, привозя подарки от короля Франции. Это были драгоценности и безделушки, которым дивились все, кто знал короля, ибо он не славился расточительностью. Но он так горел желанием явить своей невесте радушный прием, что на сей раз забыл о подсчете расходов.
Мария заявила о своем намерении выучить французский; она, конечно, изучала этот язык, но еще не чувствовала себя достаточно уверенно.
— Я бы предпочла не разочаровывать моего мужа, — скромно сказала она.
Генрих знал, что она ищет любой способ отсрочить свой отъезд. Она выказала живой интерес к грамматике, которую для нее составлял ее учитель французского, Джон Палсгрейв — лондонец, окончивший университет в Париже и говоривший по-французски как истинный француз. Он должен написать для нее эту книгу, сказала она, ибо как же ей совершенствовать свои познания во французском языке без такой книги? Джон Палсгрейв слишком усердно трудился над ее заданием, и она не обрадовалась, когда он с восторгом сообщил ей, что пишет книгу уже некоторое время и сможет представить ее через неделю. Так он и сделал; книга называлась «Éclaircissement de la Langue Française».
Нужно было готовить ее приданое, и было решено, что некоторые из ее платьев будут сшиты на французский манер — в знак уважения к ее мужу.
— Моим портным следует поехать в Париж, чтобы поучиться у тамошних мастеров, — предложила она. — Они должны быть абсолютно уверены, что не допустят ни единой ошибки.
Но ее брат знал, и Уолси знал, что ее главное желание — отсрочить отъезд. А поскольку их желание было его ускорить, ее дело было безнадежно, ибо они были могущественнее ее.
Уолси лично отчитывал портных. Если у них не хватает швей, они должны найти еще… и быстро. Шестнадцать платьев, составлявших приданое принцессы, должны быть сшиты в рекордно короткие сроки, даже при том, что некоторые были во французском стиле, некоторые — в итальянском, дабы угодить Людовику, который, будучи королем Франции, был также титулярным правителем Милана. И некоторые платья, конечно, должны были быть английского покроя, чтобы напоминать всем, кто увидит принцессу, что она родом из этой страны.
Мария молча стояла, пока на ней примеряли ослепительные ткани, не выказывая к нарядам ни малейшего интереса, и ее фрейлины, наблюдая за ней, печалились, вспоминая, как когда-то она радовалась своим платьям и драгоценностям.
Что до драгоценностей, то мало кто из них когда-либо видел собрание столь великолепное, как то, что готовили для принцессы. Ее карканеты были украшены рубинами и алмазами; золотые браслеты усыпаны бесценными камнями; были там и сверкающие пояса, и искусственные цветы для украшения нарядов — розы, ноготки (личная эмблема Марии) и флёр-де-лис, изукрашенные всеми мыслимыми драгоценными камнями. Ее паланкин был истинным произведением искусства, украшенным гербами ее родителей и ее деда, короля Эдуарда IV. Над ним был полог восхитительного голубого оттенка, расшитый фигурой Христа, восседающего на радуге, и неся девиз новой королевы Франции: «Воли Божьей мне достаточно».
Мария стояла как изваяние, пока ей на шею надевали ожерелья, пока пояса обвивали ее талию, а фрейлины расчесывали ее прекрасные волосы и вплетали в них драгоценные украшения.
— О, сударыня, неужели вам все равно, что у вас есть все эти прекрасные вещи? Неужели для вас ничего не значит, что вам оказано больше чести, чем любой другой женщине в Англии?
Она отвечала:
— Мне все равно.
А про себя думала: «Я бы отдала все драгоценности, все шелка и бархат, лишь бы покинуть двор в этот самый день с любимым человеком».
В те печальные недели она не раз готова была найти Чарльза и сказать ему: «Давай уедем отсюда вместе… куда угодно. Какое имеет значение, если мы откажемся от сана, богатства, от всего? Я убедилась, что все это ничего не значит без любви».
Они стали бы изгнанниками, но какое ей было до этого дело?
Она улыбалась, представляя, как они живут в какой-нибудь скромной хижине. Им не придется голодать. Она возьмет с собой несколько драгоценностей — те, что принадлежали лично ей, — и они продадут их и будут жить на эти деньги до конца своих дней, может, и скромно, но о, как счастливо.
Они больше никогда не появятся при дворе.
А если их обнаружат?
И тут возникало видение, которое делало мечту невозможной. Его у нее отнимут. Его ждет Тауэр… возможно, их обоих. Она-то будет в безопасности, ибо знала, что Генрих никогда не позволит причинить вред своей сестре.
Но что будет с Чарльзом? Она не могла этого вынести. Его отвезут на Тауэр-Хилл. Она видела его прекрасную голову, высоко поднятую окровавленной рукой палача.
— Вот голова предателя!
Нет, только не это.
Она должна была пойти на это. Другого пути не было. И каждое утро,
