Три раны - Палома Санчес-Гарника
Несмотря на все риски, Андрес полагал, что справится. Охранники на новом месте были не такие бдительные, их, казалось, больше занимала собственная судьба, чем вверенные их попечению заключенные. Андрес не хотел делиться планами с братом, зная, что тот попытается отговорить его. Клементе был на три года старше и всегда считал своим долгом защищать Андреса. Призывал к терпению, когда отчаяние и слезы бессилия наполняли глаза Андреса, уставшего на протяжении долгих тридцати месяцев каждый день ждать смерти, жить одним днем, одной неделей.
– Когда все это закончится, мы вернемся домой, и ты снова увидишь Мерседес, своего ребенка, а я смогу обнять Фуэнсислу и буду рассказывать сказки моим детям, водить их к Роману смотреть на лошадей. Все будет как раньше.
– Когда все это закончится… – бормотал Андрес, потерянно и отчаянно повторяя за братом… – Когда все это закончится…
– Мы должны бороться, Андрес, должны выжить… Все будет как раньше…
Клементе умолкал, потому что слова застревали у него в горле. Все знали, что эта долгая и абсурдная война навсегда изменила тех, кому удалось в ней выжить.
Андрес Абад лежал на неудобной, грязной и вонючей койке, прижимая фотографию ладонью к груди, и терпеливо выжидал подходящего для побега момента. Он поднял голову и огляделся. Все, казалось, спали: сто с лишним мужчин лежали, нарушая ночную тишину храпом, кашлем, хрипом и шумом испускаемых газов. Их сон не был спокойным, он лишь избавлял на время от накопившейся усталости, резей в желудке и бесконечного ожидания, составлявших теперь их жизнь. Андрес убрал фотографию Мерседес под одежду и медленно приподнялся, стараясь не скрипеть ржавыми пружинами под тощим матрасом. Сев, еще раз окинул взглядом огромный зал с высокими облупленными стенами, покрытыми потеками влаги. Через большие окна без стекол, кое-где заткнутые картоном и одеялами, сочился ледяной воздух. Десятки железных коек стояли рядами, плотно прижавшись друг к другу, между ними оставался узенький проход, по которому едва можно было протиснуться. Медленно поднявшись, он собрался сделать первый шаг и тут же почувствовал, как его схватили за руку.
– Куда собрался?
Клементе крепко вцепился в него, словно догадываясь о его намерениях.
– Отлить.
Он почти не видел лица брата, но чувствовал его недовольство.
– Я быстро… – пробормотал он, пытаясь вырваться, но Клементе схватил его еще крепче.
– Андрес, предупреждаю тебя, не вздумай делать того, о чем потом пожалеешь…
Тяжелые уверенные слова брата вонзились в грудь подобно ножу. Хватка пальцев на запястье постепенно ослабла, и он снова оказался свободен. Двое мужчин смотрели друг на друга в душном густом полумраке, в мертвой и горькой тишине, словно прощаясь. Сердце Андреса разрывалось.
Клементе вытянулся и повернулся к нему спиной. Только тогда Андрес начал пробираться к выходу, выискивая между кроватями место, куда наступить. Койки стояли так тесно, что он ободрал себе ногу. Добравшись до окна, он, несмотря на сильный холод, весь взмок и тяжело дышал. Опершись спиной на стену, Андрес постарался успокоиться. Судя по всему, никто не обратил внимания на его ночные хождения по бараку. Взяв себя в руки, он осторожно выглянул на улицу и посмотрел по сторонам. На небе не было ни облачка, туман, на протяжении нескольких дней укрывавший окрестности беловатой непроницаемой дымкой, развеялся. Свет полной луны мягко освещал местность вокруг импровизированной тюрьмы. Охраны не было. Андрес выпрыгнул наружу и, приземлившись, почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в пятку. Ему пришлось прикусить губу, чтобы не закричать. Напрягшись всем телом, он медленно выдохнул, выгоняя резкую боль вместе с воздухом из легких. Беглец спрятался в кустах и тихо ощупал свою ногу. Из раны уже начала сочиться кровь. Оторвав кусок рубашки, он использовал его вместо бинта. Надел альпаргаты[3] и отправился в путь. Вдалеке слышались голоса тюремщиков. Прихрамывая, он осторожно проскользнул вдоль стены и высунулся, чтобы взглянуть на пост охраны. Все было спокойно. Андрес пригнулся, пошел вперед и, только когда удостоверился, что никто его не увидит, выпрямился и посмотрел на небо, чтобы сориентироваться. Ему нужно было идти на юг. Он отлично знал все дороги, но предпочел не пользоваться ими, а идти горами, определяя путь по звездам. В детстве отец учил его, как не заблудиться, и всегда говорил, что ночью нужно сначала глядеть на небо, а потом – под ноги. Андрес шел легким ровным шагом, чтобы не устать раньше времени и сберечь силы на обратную дорогу. Холод словно хлыстом стегал его изнуренное тело. Чтобы хоть немного согреться, он обхватил себя руками. Пятка болела каждый раз, когда он опускал ногу, тонкая веревочная подошва альпаргат почти не защищала от камней. Он старался об этом не думать. Безжалостные последние месяцы, в течение которых ему каждый день приходилось перебарывать боль, научили хорошо контролировать это неприятное чувство.
Примерно через километр он вышел к дороге на Ла-Корунью. Дальше следовало двигаться максимально осторожно. Он знал, что националисты держат это направление под контролем и перекрыли движение на Мадрид, поэтому опасность натолкнуться на патруль была очень высока. И все же, чтобы продолжить путь, нужно было перейти на другую сторону. Он внимательно прислушался, все было спокойно. Сжавшись, подобно испуганному животному, осторожно скользнул вперед под звуки часто бьющегося сердца, боясь в любой момент услышать щелчок взводимого курка, окрик или свист пули. Оказавшись на противоположной обочине, бросился на землю, чтобы восстановить перехваченное страхом дыхание. Тишина оставалась его единственным спутником. Оглянулся назад на пройденный путь и не смог поверить, что дорога казалась ему такой широкой. Затем решительно повернулся и отправился к цели, выискивая наиболее подходящие тропки и не теряя из вида горизонт, слушая, как хрустят ветки под его ногами, как шумит воздух в его груди, чувствуя на лице теплый пар, вырывающийся изо рта, и обходя в ночной мгле подозрительные источники шума.
Спустя несколько часов одинокого продвижения вперед Андрес увидел, как из ночного полумрака перед ним величественно выступает силуэт замка Вильявисьоса. До места оставалось чуть менее часа. Он поддал ходу, подгоняемый желанием дойти до дома и снова увидеть Мерседес. Усталость давала о себе знать, икры гудели от долгой работы, тело одеревенело от холода. Но сильнее всего донимала жажда: язык прилип к небу, горло
