Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Это могильщик? – спросила я водителя.
– Да, сеньора.
– Он слишком молод для этой работы, вам не кажется?
Водитель мельком обернулся на него, словно желая удостовериться в том, что тот действительно молод. Затем равнодушно пожал плечами.
– Всем нужно что-то есть, а с учетом того, какие сейчас времена, уж лучше зарабатывать на жизнь, хороня мертвых, чем не работать, чтобы похоронили тебя самого.
Я глубоко вздохнула и, в первый раз за последние дни ощутив, что твердо стою на земле, подошла к пареньку, вынужденно ставшему могильщиком.
– Этого покойника нужно похоронить сегодня.
– Я уже сказал вашему водителю, что это невозможно. Уже поздно, отрытой могилы нет, священника, чтобы отпеть покойника, тоже, да и…
– Как тебя зовут? – оборвала я, сбив его с толку.
– Эухенио.
– Эухенио, я хорошо заплачу, если ты выкопаешь могилу и похоронишь тело.
Парень открыл рот и снова закрыл, увидев, как я роюсь в сумочке, чтобы достать кошелек. Я несколько дней подряд снимала деньги с банковского счета (и, чего уж тут скрывать, подворовывала дома: теперь деньги сыпались на нас словно с неба) на случай, если они понадобятся Артуро, и, не доверяя никому, носила все с собой в сумочке. Я сосчитала свою наличность, всего набралось чуть меньше шести тысяч песет. Подняв глаза на Эухенио, я увидела, как он завороженно смотрит на купюры: три по тысяче, две по пятьсот и вытащенные из ящика стола моего отца билеты по пятьдесят и двадцать пять.
– Сколько ты хочешь?
Эухенио поднял глаза и посмотрел на меня. Он выглядел чрезвычайно глупо, и я поняла, что он, скорее всего, никогда не видел такой кучи денег.
– Ну… Я… Видите ли, у этого покойника, вы уж простите, нет своего участка, нужно посмотреть, может, здесь захоронены его родственники…
– Я куплю участок. Я же могу захоронить на своем участке кого угодно, так?
– Ну да… Но вы поймите, мне же еще нужно будет выкопать…
Я начала отсчитывать деньги, три купюры по тысяче и две по пятьсот, и он умолк.
– Этого хватит? – спросила я, протягивая ему четыре тысячи песет.
Парень не сдвинулся с места (не потому что сумма была маленькой, в этом я уверена, он просто не мог поверить, что ему предлагают такие деньги), и, поскольку время для меня было ценнее всего золота мира, я отсчитала еще тысячу и всучила ему всю сумму. Он взял деньги и посмотрел на меня, открыв рот, не в силах хоть что-то сказать.
Так я купила участок на кладбище, чтобы Андрес Абад Санчес смог упокоиться в собственной могиле и не был брошен в общую – вот чего я боялась. Я также заказала несколько служб и молитву за упокой его души и мраморное надгробие с его именем и датой смерти (я написала их на клочке бумаги, который паренек засунул вместе с ворохом купюр в один из своих карманов). Не знаю, молился ли за Андреса священник, но мраморной плиты могильщик не поставил. Тот растерянный парнишка не сделал записи о захоронении Андреса Абада и тем самым обрек его на страшное забвение.
– На самом деле, он все-таки сделал эту запись, – вмешался я. – Он зарегистрировал и сам факт похорон, и сумму, уплаченную за участок, памятник и богослужение.
И я рассказал ей о чудесной находке Мартины в тетради священника и о ее выводах касательно того, почему останки вполне конкретного человека вдруг превратились в останки неизвестного.
– Это уже не важно, – отреагировала она на мой рассказ. – Тот вред, который принесло слово «неизвестный» на его могиле, уже исправлен. К тому же, я говорила вам, что мертвые никуда не спешат.
– А вы так никогда и не узнали, что вас обманули?
– Нет, до тех самых пор, когда вернулась в Мадрид после смерти Хорхе Велы. В первый же день после приезда в Испанию я взяла такси и поехала в Мостолес. Мне нужно было знать, вернулась ли туда Мерседес. Оказавшись на улице Иглесиа, я увидела, что она называется совсем по-другому и сменила не только имя, но и облик. На руинах дома Мерседес возвели многоэтажку. Тогда я отправилась на кладбище. Все так изменилось, что если бы я пошла пешком, а не поехала на такси, то, скорее всего, просто не смогла бы его найти. Кладбище, поглощенное городом, выросло почти вдвое, вход перенесли, того пролома в стене, через который я входила за гробом с телом Андреса, больше не было. Я долго пыталась сама отыскать надгробие с его именем, но не смогла, и мне пришлось обратиться к могильщику. Разумеется, это был уже не Эухенио, а кто-то другой, помоложе. Его ответ меня ошеломил. Да, действительно, на мое имя был записан участок, но в сведениях о захороненных там лицах значился только некий «неизвестный». Андрес Абад Родригес пролежал там все эти годы в безвестности и забвении, вычеркнутый из памяти близких. Но я-то точно знала, что он там, потому что была на его похоронах. Расстроенная тем, что не смогла найти никаких следов Мерседес, я решила ничего не менять. На тот момент я приехала в Испанию совсем ненадолго, и у меня было слишком много дел. Потом я вернулась в Аргентину и продолжила жить своей жизнью.
– Вы так и не узнали, что приключилось с Мерседес? – спросил я удивленно.
Она посмотрела на меня с горечью и отрицательно покачала головой. Потом глубоко вдохнула и медленно выдохнула с грустным видом.
– Мне удалось узнать только то, что мне поведал Хорхе за несколько дней до свадьбы, чтобы, как он сказал, раз и навсегда покончить с моими навязчивыми и неуместными расспросами. Он признался, что ничего мне не говорил, исполняя приказ моего брата Марио, и умолял меня (пожалуй, что в последний раз в моей жизни), чтобы я не говорила брату ни слова, потому что мы оба (он произнес это с некоторой угрозой) серьезно рискуем. Мерседес находилась в тюрьме Вентас. Ее обвиняли в том, что она укрывала группу коммунистов – они дали против нее показания. Обвинения, как вы можете догадаться, были ложными. Суд должен был состояться на следующий день. Хуже всего было то, что прокурор собирался требовать для Мерседес смертной казни. Поддавшись моим уговорам, Хорхе отвез меня в тюрьму, чтобы попытаться устроить нам свидание. Я взяла с собой те самые тетради, какую-то одежду и еду и вот эту жестяную коробку с письмами Андреса и его фотографией. Кроме того, я написала Мерседес длиннющее
