Три раны - Палома Санчес-Гарника
Я вспомнил клочок бумаги, лежавший в конверте, который я утащил из мансарды. Антонио Белон жил на площади Индепенденсия, а значит, Мануэль, сын Мерседес и Андреса (разумеется, теперь у него было другое имя, возможно, тоже Антонио, как у купившего его прохвоста-отца), жил (а может, и живет) по тому же адресу. Я почувствовал, как заколотилось в груди сердце – затрепетало, забилось в жажде устранить несправедливость, ринуться на нее донкихотом нашего времени.
Реальность сновидений
Мы закончили разговор на профессиональной карьере ее мужа Артуро Эрральде. Тереса сказала, что он никогда не забывал о своей страсти к сочинительству, но нашел новые горизонты и новые устремления, принесшие ему больше радости, чем столь желанный в молодости литературный успех. Он обрел то, чего не смогла дать ему литература, в театре и написал несколько пьес, поставленных в пятидесятые годы в ряде театров Аргентины и Мексики. Но более всего ему удалось преуспеть в написании эссе об испанской литературе, которые и сегодня изучают во многих университетах Центральной и Латинской Америки. Несмотря на то, что Артуро учился на юриста, он никогда не работал по специальности, посвятив себя преподаванию литературы. Он пользовался любовью и авторитетом среди великих писателей, учился у них, напитывался их чувствами, дружил с ними и на закате франкизма неоднократно обсуждал возможность возвращения в Испанию. Литература превратилась в фундамент его жизни и средство, позволившее ему довольно комфортно существовать в стране, уже скоро ставшей для него домом. Сама Тереса получила образование и стала учительницей, после чего много лет учила читать и писать бесчисленные поколения детей в одной из школ Буэнос-Айреса.
Я попрощался с Тересой Сифуэнтес, так и не рассказав ей об учиненном мной обыске в ее мансарде. Я даже не стал говорить (момент был неподходящий), что нужно что-то сделать с хранившимися там библиофильскими сокровищами и бесценными рукописными черновиками Мигеля Эрнандеса (в подлинности которых я уже удостоверился). Сначала следовало позаботиться кое о чем более важном, но прежде необходимо было все проверить.
Выйдя из подъезда, я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки. Стоял жуткий холод, улица Хенераль-Мартинес-Кампос казалась вымершей. Я чувствовал себя так, словно неожиданно вывалился из провала во времени, и понятия не имел, который теперь час. Нащупав часы на запястье под рукавами пальто и свитера, я подошел к фонарю, чтобы посмотреть, что показывает циферблат. Я не поверил своим глазам: стрелки были на половине третьего ночи. Часы в компании этой женщины превратились в минуты. Меня охватило чувство вины за то, что я отнял у нее столько времени, но в тот вечер оно летело так быстро, что я просто его не замечал.
Подняв воротник пальто, чтобы защититься от ветра, я засунул руки в карманы и, как ночной бродяга Макс Эстрелья из «Огней Богемии»[46], отправился пустынными улицами домой. В воздухе висела полупрозрачная дымка, делавшая все каким-то другим, более медленным, более далеким, более чужим. По дороге домой я так устал, что мне хватило сил только скинуть пальто и туфли, лечь на кровать и провалиться в глубокий сон. В моих грезах Мерседес и Андрес, улыбаясь, позировали перед фонтаном «Рыбы». Они махали мне рукой, и я отвечал им. Они были не одни. Рядом с ними стояла молодая женщина (элегантно одетая, загорелая, с волосами, собранными в пучок на затылке, в шляпке, подчеркивавшей ее красоту); в кадр она не попала. Женщина повернулась ко мне и улыбнулась, словно хорошему знакомому. Какой-то мальчик лет двух-трех выбежал, спотыкаясь, на площадь и вцепился в юбки Мерседес. Она взяла его на руки и нежно, по-матерински поцеловала. Затем Андрес бережно обхватил его за тонкую талию и поднял над головой, вызвав тем самым пронзительный и радостный детский смех, долетевший до меня через гул голосов, возгласов и другого, взрослого смеха. Андрес поставил малыша на землю, тот убежал и скрылся из вида. Какие-то незнакомые мне люди подходили и здоровались с Андресом и Мерседес, а те стояли довольные и радостные, словно принимая поздравления или сами поздравляя всех и каждого. Поприветствовав их, люди куда-то уходили. Все казались счастливыми. В воздухе витало спокойствие. Мое внимание привлекла старушка, стоявшая рядом с молодой женщиной в шляпке. Она улыбнулась мне, и я тут же ее узнал: это была Тереса Сифуэнтес, такая же хрупкая и воздушная, в том же свитере и юбке, что были на ней во время нашей встречи, с теми же идеально уложенными седыми волосами. Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я почувствовал аромат апельсиновых духов, которыми пропитался ее дом. Затем Тереса исчезла, словно испарившись в солнечном блеске, уходившем в голубое небо. Он был таким ярким, что, чтобы не ослепнуть, мне пришлось приложить ко лбу ладонь, но блеск все нарастал и нарастал, пока, наконец, я не перестал видеть хоть что-то кроме ярко-оранжевого зарева. Я вздрогнул и открыл глаза. Солнечные лучи падали в спальню через открытое окно, прямо мне на лицо. Ничего не соображая, я замотал головой, пытаясь отогнать солнце. Я лежал на кровати. По всей видимости, было уже поздно. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Меня удивило, что Роса меня не разбудила. Я позвал ее, но ответа не было.
Поднявшись, я принял душ. Тело казалось тяжелым, как бывает, когда спишь больше положенного. Выпив кофе, я стал одеваться для выхода из дома. Положил в карман две фотографии (двойной портрет и Мерседес отдельно) и клочок бумаги с адресом Антонио Белона Мансано. Солнце уже исчезло за облаками на стремительно темнеющем небе, холодный ветер продирал до костей, но я решил оставить машину и пройтись пешком, чтобы развеяться и подумать.
Добравшись до площади Индепенденсия, я отыскал дом номер восемь и встал перед ним. На фасаде здания с правой стороны висела памятная табличка, гласившая: «30 ДЕКАБРЯ 1895 ГОДА В ЭТОМ ДОМЕ РОДИЛСЯ ХОСЕ БЕРГАМИН, ПОЭТ ИСПАНИИ ПИЛИГРИМОВ». Слева от двери в столбик располагалось несколько табличек
