Три раны - Палома Санчес-Гарника

согласиться. Новость о нашей свадьбе вызвала большую радость в моей семье. Со временем я узнала, что мои братья подстроили все так, чтобы мы поженились, и подталкивали Хорхе к сближению со мной. Мне пришлось поверить, что мой свежеиспеченный муж выполнит свою часть сделки. Новость о том, что Артуро жив, пришла ко мне через шесть месяцев после свадьбы, летом сорокового года. Я получила приглашение из посольства Мексики, в котором меня просили прийти в консульство. Там мне передали короткое письмо, всего несколько строк, в котором сообщалось, что Артуро жив и будет ждать меня всегда – всю жизнь, если потребуется. 5 июля 1947 года я приехала в Буэнос-Айрес. Можете представить себе нашу встречу… – ее лицо осветилось, глаза заблестели от приятных воспоминаний. – Мы прожили с ним счастливую жизнь, обзавелись четырьмя детьми, трое из которых по-прежнему живут в Буэнос-Айресе. Моя семья отчаянно разыскивала меня, но так и не смогла ничего узнать, пока, сорок лет спустя после моего побега, я не увидела в коротком некрологе известие о смерти моего мужа Хорхе Велы. Только тогда, уже после того как в Испанию вернулась демократия, я решилась приехать в Мадрид. Я овдовела, но вышла за Артуро далеко не сразу. Он оставался верен своим принципам и идеям и говорил, что мы всегда были счастливы без всяких там бумажек, и я с ним соглашалась. Но болезни и старость заставляют отказываться от принципов, идеалов и суеверий. Он сам попросил меня выйти за него замуж (говорил, что это ради детей, чтобы, когда его не станет, у нас не возникло проблем) и даже согласился исповедаться для отпущения грехов. Наш официальный брак продлился несколько месяцев, пять лет назад Артуро не стало. С тех пор я осталась одна. Мой брат Карлос узнал об этом и упросил меня поселиться с ним. Он был одинок и несчастен. Мои родители хорошо обеспечили его финансово, оставив ему, среди прочего, эту квартиру. Три года назад я похоронила брата и, открыв завещание, выяснила, что он оставил мне в наследство наш дом и кругленькую сумму. Детей у него, разумеется, не было, жены тоже. Мой брат Марио умер больше двадцати лет назад, Хуан – на несколько лет позже. После побега я никогда их больше не видела.

– А ваша младшая сестра, Чарито?

– Чарито вышла замуж за высокопоставленного военного, – она брезгливо поморщилась. – Я знаю, что жила она плохо, бессмысленно и примитивно, как моя мать. Умерла Чарито в начале пятидесятых во время родов четвертой дочери, которые принимал мой отец. Это были последние роды в его практике. После этого он вышел на пенсию. Спустя некоторое время после переезда в Мадрид ко мне наведалась одна из моих племянниц, младшая дочь сестры. Мы с ней хорошо поладили, – Тереса устало улыбнулась и пристально посмотрела на меня. – Слава богу, она совсем не похожа на свою мать. Мне кажется, что она отчасти унаследовала мой бунтарский характер, готовность бросить все, что тянет назад, чтобы рискнуть в попытке обрести что-то лучшее. Умение двигаться вперед, побеждать и, конечно, проигрывать, ведь настоящая победа строится на поражениях. Теперь она часто навещает меня. Это единственная из племянниц, с которой я поддерживаю отношения.

Я решил, что настало время поговорить о мансарде. И начал с того, что рассказал ей о посетившем меня видении, двух соседках, бабушке и ее внучке, поселившихся в окне напротив. Поведал я и о моем вторжении в мансарду (в самых общих чертах, не рассказывая об обыске ящиков и шкафов).

– Могу вас заверить, что это не было плодом моего воображения, – сказал я со всей убедительностью, на которую только был способен. – Я видел их, и не один раз, а несколько. Не настолько уж я сумасшедший. Видел свет и эту черноволосую девочку и ее бабушку за стеклами окон вашей мансарды. И это точно было не во сне, потому что потом я встретил их на улице и даже поговорил с девочкой.

– Но при этом вы сами убедились, что там никто не живет вот уже как шестьдесят лет, да и консьержка сказала вам то же самое. Там никого нет.

– Знаю, – тяжело кивнув, согласился я. Затем посмотрел ей прямо в глаза, чтобы придать своим словам больше веса. – Но настаиваю на том, что видел их.

– Иногда мы видим реальность, которую открывает нам сердце, и она далеко не всегда совпадает с тем, что говорят нам глаза.

– Эти бабушка и девочка существуют. Они не моя галлюцинация…

– Я знаю, что они существуют, – оборвала она меня мягко, с улыбкой и нежностью глядя на мою растерянность. – И знаю, кто они.

Мы замолчали, глядя друг на друга.

– Бабушку зовут Мануэла Хиральдо Кароу, это та самая девочка, которая в войну жила в пансионе «Почтенный дом». А Наталья, девочка, с которой вы разговаривали, – ее внучка. Это женщины из семьи, которая живет в одной отдаленной галисийской деревне. Они… Как бы это сказать? Немного необычны. В Галисии таких женщин называют мейгами. Они не занимаются колдовством или чем-то подобным, но способны видеть настоящее и будущее в глазах других людей.

– Я кое-что о них слышал.

– Вы же знаете, как про них говорят: в мейг никто не верит, а они есть.

Я воспользовался моментом, чтобы рассказать Тересе о моем с Дамианом ночном визите на мостолесское кладбище и о цинковом ящике со школьными тетрадями.

– Это тетради, в которых Мерседес писала свои письма Андресу.

– Но что они делают на кладбище?

– Ожидают доставки своему адресату.

– Я вас не понимаю.

– Бюрократия живых глуха к нуждам мертвых. Эти письма ждут моего разрешения на то, чтобы открыть могилу Андреса и Мерседес и захоронить их там.

– Я уже совсем запутался. Получается, что все совпадения были не случайны? Как вышло, что все вело меня к вам?

Она подняла брови, изображая раскаяние.

– Как знать? Может, это рука судьбы, вашей и этих двух несчастных, жизнь которых разрушили ненависть, эгоизм и зависть других людей. Мерседес и Андрес умерли, оставив много незаконченных дел. Возможно, именно вы с вашей настойчивостью и упорством сможете завершить историю их жизни и дать им, наконец, упокоиться с миром.

Я искоса посмотрел на Тересу и неуверенно улыбнулся, покачав головой.

– Не знаю, что и сказать. Я довольно скептично смотрю на эти вещи. Мне кажется, что за порогом смерти ничего нет. По крайней мере, никто еще не возвращался, чтобы рассказать об обратном.

– Не буду вас в этом разубеждать, но, по крайней мере, теперь у вас есть история, чтобы рассказать ее миру.

– Здесь вы абсолютно правы. Я чувствую,