Полонное солнце - Елена Дукальская
Юн замер, не шевелясь, слушая его голос и чувствуя тепло его плеча, в которое уперся сейчас носом. И молчал, не зная, что сказать в ответ. И пристало ли говорить?
А Веслав вдруг оттолкнул его, отворотясь, и направился к дому. Через несколько шагов, он крикнул, не поворачивая головы и взмахнув лишь рукою:
– Ну и что ты там прирос? Пошли уже! И колчан не забудь!!
*
Божан не знал, чем ещё себя занять. Он по привычке проснулся ни свет ни заря, только серый предутренний туман разливался за окном. Озираясь по сторонам, поставил свечу на стол и осмотрелся. Ничто не говорило о том, что он вновь спал на полу. Испугавшись приказа хозяина, он даже не постелил себе одеяло, и всю ночь ворочался, спасаясь от сквозняков. Улечься на постели он не смог. Походная кушетка была затейливо сложена и стояла подле сундука. Трогать её он не посмел, страшась поломать ненароком. А от кровати убитого хозяина он вообще испытывал мистический ужас. Уже несколько дней он ухитрялся делать вид, что выполняет требования Веслава, а сам жутко боялся, что кто-нибудь доложит хозяину, что он по-прежнему спит, где спал.
Каждый день утром и вечером его выпускали из комнаты, и он, трясясь как осиновый лист, ходил к Молчану лечить колени. И впрямь становилось легче. Боль стихала. Но огромная фигура конюха и шрам на его щеке, внушали ему такой ужас, что он готов был терпеть страдания и далее, только бы его не видеть.
Четыре дня он сидел взаперти, ел, спал, лечился, а новый хозяин так и не сменил гнев на милость, озадачив его какой-нибудь работой. Вообще, Божан понимал, что ему грех жаловаться. Ромэро за погубленную ненароком посуду раньше переломал бы ему все кости, а теперь лишь заперли под замок. Но Божан не был дурачком и предполагал, что хозяину просто покуда не до него. Его занимают какие-то другие дела, какие надобно решать в первую голову. И они важнее судьбы убогого прислужника.
Еще Божан испытывал искреннюю симпатию к Юну и мечтал сдружиться с ним, с горечью понимая, что вряд ли такой человек, как его новый приятель, захочет терпеть подле себя жалкое существо навроде Божана, сутулое и убогое. Он проникся к Юну уважением еще во время драки того с Ромэро, а особенно, после битвы у конюшен, когда увидел, как парень ловко умеет сражаться. Его это потрясло.
Их роли распределились так – Юн занимался оружием хозяина, помогал Молчану готовить лошадей для поездок, был все время рядом с Веславом, как еще недавно Божан при Ромэро. А сам Божан покуда налаживал их быт. Ему разрешали приносить и уносить еду, убираться в комнатах хозяина, следить за его одеждами, вовремя передавая их прачке для стирки и штопки. Та, забирая рубахи хозяина у его сутулого слуги, всегда внимательно его разглядывала, покачивая головой, и Божан с тоской понимал, что даже она им недовольна. Он осознавал, что всем противен, и им неприятно не только к нему прикасаться, но даже и глядеть на него, и мирился с этим, не ожидая другого. К Молчану ему разрешалось ходить самому, без пригляда надсмотрщика, и он был несказанно этому рад. Гато он боялся страшно. Выскользнув из дверей после того, как один из домашних слуг отодвигал засов, выпуская его на свободу, он медленно тащился в конюшню, разглядывая по дороге пчел, гусениц, наблюдая за тем, как растут цветы. Ему все было интересно. Он дышал полной грудью, проделывая два раза в день этот небольшой путь и не ожидая окриков. Но после вновь приходилось возвращаться под арест. Его не выпускали из дома более никуда. Свободно передвигался по поместью лишь его друг по несчастью. Но и Юну он не завидовал. Тому, очевидно, приходилось очень несладко. Божан пару раз видел, как тот морщится украдкой, будто от боли или еще какого огорчения, но никогда никому не жалуется. С самим Божаном Юн общался очень по-доброму, иногда даже шутил. Но близко все одно не подпускал, не торопясь доверять. Божан часто ловил на себе настороженные взгляды нового приятеля, будто тот ждал, что из головы нового раба вылезет какое страшилище, да и съест тех в доме, кто неосторожно повернется к нему спиной. Божан несколько раз пытался заговорить с ним об этом, объяснить, что он не таков, но Юна все время отвлекали, и он убегал, не дослушав.
*
Каждое утро, еще до рассвета, хозяин и Юн упражнялись, а после отправлялись стрелять по мишеням. Божан знал, что стрельбище было устроено в дальней части виноградников, но сам там никогда не бывал еще и не ведал, как там все заведено. Упражнения ратные были очень тяжелыми и сложными, Божан как-то подглядел. Сам бы он так никогда не сумел, это он знал точно. А вот Юн умел многое. Он подолгу стоял на руках. Мог, изогнувшись назад, легко опереться о пол руками, а после оттолкнувшись ногами, перекувырнуться и встать вновь на ноги. Приседал по многу раз, держа на спине тяжелую лавку и сжав зубы. Отжимался от пола, стоя на ладонях или на кулаках. А иногда даже сгибал многие разы руки, подняв высоко ноги и держа их на весу. Божан не понимал, как он так может? Ладони, правда, у него ещё болели, не все, видать, выходило складно, и хозяин часто гневался на такое, стращая карами и даже, видать, угощая временами своим ременным поясом.
Божан однажды стал невольным свидетелем очередных его угроз Юну, но глядеть не решился, зажав рот от ужаса, когда услышал, как тот повел зачем-то счет. Он споро укрылся у себя комнате, испугавшись такого, уселся на пол и зажал уши руками. Юна ему было страшно жаль. Но решиться попросить за приятеля он покуда не отваживался. Оставалось лишь молча наблюдать. После упражнений хозяин и Юн в тот день ушли на стрельбище, далее съездили на берег, после отправились в купальню, а за это время Божан успел сбегать на кухню и спросить у Тамира трапезу. Тамира он тоже побаивался. Тот был любимчиком хозяйки, готовил ей, как все утверждали, изысканные (и, видать, вкусные) блюда и еще казался Божану страшным задирой, какому палец в рот не клади, откусит. Тамир дружил с Юном и всячески его поддерживал. Других друзей не признавал, Божану тоже не верил, о чем сказал ему
