Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
– Настал месяц Раджаб, – суеверно твердили крымцы. – В месяц Раджаб нельзя воевать. Всевышний заставляет воздерживаться в этом месяце от походов и военных действий.
– Вот видите, – весело подытожил их показания довольный молодой царь, – ныне даже Аллах на нашей стороне!
Глава 9
И настал час, когда в поход отправилось огромное, невиданное доселе на Руси войско, более ста пятидесяти тысяч воинов. Многие из них шли по принуждению, ведь ещё в Коломне против выступали новгородцы. Вольные крикуны новгородцы всегда отличались независимостью своих суждений, да и особых обид татары им никогда не чинили, слишком далеко находились от их улусов новгородские земли. Новгородцы вводили в смущение собравшийся народ:
– Мы тебе, великий государь, служим уже с весны и в поход на крымского хана-разбойника ходили, а теперь уж серёдка лета. Если в дальние земли пойдём, когда возвратимся назад? Не можем мы, батюшка-царь, так долго воевать, у нас дома дела на жёнок и деток малых брошены. Отпусти нас, государь, у тебя и так сила великая, и без нас её не убудет!
Но понимал Иван Васильевич, давать поблажки никому нельзя, – дашь отступного новгородцам, побегут и другие. Послал вперёд князей-воевод. Первым перед недовольными встал князь Андрей Курбский, его удалой вид, стройный стан да приятное лицо заставили умолкнуть крикунов. Кто-то в толпе ткнул соседа под бок:
– Глянь, будто наш батюшка Александр Невский!
Слова эти заставили всех новгородцев со вниманием прислушаться к речам Курбского. А князь всегда отличался умением убеждать, поэтому слушали его с открытыми ртами:
– Новгородцы! Поход наш будет долог и труден, но и награда за него немалая. Бывал я в тех местах, другой такой райской землицы ещё не создавал Господь. Реки там богаты бобрами и рыбами всякими, в лесах не переводятся птицы и звери, а земля родит такие урожаи, что диву даёшься. Земли там много, и порешил наш государь наделить всех достойных той землицей по заслугам и доблести. А народец там богаче многих, шелка да бархаты носят по будним дням, а женщины их все в серебре и золоте, будет что любушкам своим привезти. Но ежели кто не хочет выступать с нами, пусть остаются в Коломне да сидят, как прежде, в нищете.
Речи Курбского возымели должное действие, и на следующий день новгородцы пожелали пойти со всем войском.
В Москве за царя остался семидесятилетний митрополит Макарий, который и благословил рать на божье дело. Объявлено было во всеуслышание, что воины, павшие в этом священном походе, будут считаться мучениками за веру.
Полкам, двинувшимся в путь, приказали соединиться в Диком Поле за городом Алатырем, оттуда до крепости на реке Свияге оставалось шесть дней перехода. И потянулись долгие часы трудного похода. Самые тяжкие лишения достались войску князя Курбского, они шли через Переяславль-Рязанский и Мещёру. Но большую часть дороги тридцать тысяч ратников проходили по землям Дикого Поля, где почти не встречались селения и не было лесов. Припасов стало не хватать и пополнить их было негде, ко всем бедам жаркое лето иссушило источники воды, и воинов мучила жажда. Брели они по выгоревшей степи, с трудом передвигая ноги и едва ворочая шершавыми языками, сделавшимися огромными в иссохших ртах. Оружие их путалось в ногах, волочилось следом, цепляясь за сухие травы. Ратникам хотелось бросить его, чтобы идти налегке, но вдоль колонны мчались воеводы, следили за измученными людьми бдительными взорами.
А воины представляли жалкое зрелище, выскочи сейчас из-за холмов ногайская конница, и, кажется, никто даже не вскинул бы сабли, так и приняли б покорно смертушку. Люди молились о дожде, и вскоре Господь его дал, но как часто бывало, просимое превысило людские требования – ливень разразился на долгих три дня. Изнемогавшая от жажды рать недолго радовалась долгожданной влаге, дождь размыл почву, и телеги стали увязать в непролазной грязи. А вскоре обнаружилась новая напасть, промочило насквозь дерюжные мешки с сухарями, и без того оскудевший запас хлеба оказался безнадёжно испорчен.
Выбравшись на рассвете из походного шатра, князь Курбский оглядел ещё спящий лагерь. Бесконечный дождь наконец-то закончился, и утро веяло прохладой, но уже без противной мороси. То тут, то там сонно перекликались ночные дозоры, и крики их зависали в сырой дымке тумана. Ратник, стоявший в охране у воеводского шатра, дремал, опёршись на копьё, но приближение князя услышал и тут же выпрямился, тараща ещё сонные глаза. Курбскому хотелось выбранить его, но, увидев измождённое, исхудавшее лицо с почерневшими кругами под глазами, махнул рукой. За его шатром слышались чьи-то голоса, и князь, оправив кольчугу, которую не снимал ни днём ни ночью, заглянул туда. Два пожилых воина сложили рядком железные шлемы и запускали пальцы в жирную чёрную землицу. Они подносили её к носу, вдыхали с наслаждением лучший в их жизни аромат:
– Глянь, какая землица, Ивашка, – с тоской в голосе приговаривал один, – чистый чернозём. Сколько годов здесь не сеяно, брось в неё зерно, урожай даст невиданный.
– А хлебушка как хочется! – вторил ему Ивашка. – Сейчас колос самый сок набирает, как там бабы наши управятся?
Чёрная земля меж корявых крестьянских пальцев падала влажными комками. В задумчивости отошёл Курбский от воинов, зашёл в шатёр и захотел помолиться. Иконка, которую всегда возил с собой, ещё с вечера была закреплена в углу. Молился князь долго и истово и за то, чтобы быстрей дойти до Алатыря, где можно пополнить запасы провианта, и за то, чтобы помог Господь овладеть Казанью. Ещё молился за мужиков, чтобы вернулись домой живыми и сеяли хлеб на своей земле не один год. За горячей молитвой не сразу заметил, как вошёл в шатёр сотный голова – боярский сын Михайла Булгаков. Ещё с вечера поручил ему князь пересчитать весь провиант, пересмотреть запасы. Рослый Булгаков на ногах едва держался, видно, за ночь не прилёг ни разу, он перекрестился на угол с иконой, а после доложился:
– Плохи дела, князь, сухарей остался один воз, да и то одна плесень. Есть немного ячменя, на жидкую похлёбку хватит, соли чуть-чуть. На рассвете отправил я охотников, может, чего добудут на обед, распорядиться бы также и по другим сотням.
– Распоряжусь, Михайло. – Курбский тяжело, словно старик, а не молодой, полный жизненных сил муж, поднялся с колен. Помолчав, добавил: – Ежели
