Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Сююмбика не слышала, как закончил свои речи Кучук.
– Повелительница, – окликнул он её негромко, вырывая из тоскливого плена невесёлых дум.
Она подняла голову в высоком, расшитом жемчугом калфаке, а Кучук шагнул к ней и ещё успел подумать: «Ей очень идут жемчуга. Когда она станет моей женой, буду дарить ей только эти прекрасные белоснежные зёрна!» С глухим стуком упало откинутое ногой оглана кресло, Кучук прижал свою госпожу к стене. Он жадным взглядом ловил испуганный блеск чёрных глаз, трепет бархатных ресниц, а как близки были эти губы – нежные, цвета дамасской розы!
Кучук невольно застонал, приникая к ним. От губ перешёл к изумительным изгибам шеи и опять к губам. Должно быть, недаром был опьянён ханум его господин Сафа-Гирей, как сладка и блаженна эта мука – сжимать её в своих объятьях! Ещё мгновение – и напряжённое тело обмякнет в его руках, не может женщина, не знавшая объятий мужчины более двух лет, не сдаться под горячим натиском желанных ласк. Собственное тело должно предать её, а потом она может плакать и кусать в досаде руки, но не изгнать произошедшего, не забыть, не предать забвению сладкий грех!
Тяжело дыша, Кучук отшатнулся, чтобы скинуть сковывавший движения камзол, и тут же вскрикнул от резкой боли. Удивлённый, переводил он взгляд с искажённого ненавистью лица ханум на кинжал, вогнанный по самую рукоять в правое плечо. По золотому дамаскину камзола расплывалось бурое пятно. Почти сразу онемела рука, повисла плетью, перед глазами поплыли кровавые круги. Уже теряя сознание, оглан сполз по стене, к которой совсем недавно прижимал госпожу, но всё же успел услышать властный голос Сююмбики. Женщина призывала свою стражу. «Она даже не испугалась, – с изумлением подумал он. – Не будь за дверями моих крымцев, ханум просто перерезала бы мне глотку». То была последняя мысль в его померкнувшем сознании.
Глава 20
Этим дождливым неласковым утром Кучук проснулся рано. Он полежал в покое, не раскрывая глаз, но заслышал тревожные голоса во дворе и рывком смахнул с себя одеяло. Резко поднявшись, оглан застонал сквозь сжатые зубы. Раненное плечо снова загорелось ноющей, терзающей болью. Мужчина погладил тугую повязку, окликнул слугу, одеться мог и сам, но рана ещё слишком беспокоила его. «Проклятая Сююмбика! А казалось так близко всё, что он задумал, стоило только ей, как всякой обычной женщине, откликнуться на мужские ласки. Только в том-то всё и дело, что женщина она необычная!» Крымец стиснул зубы, пока слуга помогал ему натянуть казакин из тёмного добротного сукна, застёгивал золотые пуговицы в алмазной огранке. Про себя оглан думал: «Всё равно не уйдёшь от меня! Если не суждено мне править Казанью, увезу тебя в Крым, и без ханства ты мне желанна!»
Преодолевая слабость, Кучук вышел на крыльцо. На каменных ступенях сгрудились его воины, о чём-то тревожно спорили, размахивали руками. Он знал каждого из них, если не по имени, то в лицо, с некоторыми прошёл вместе длинный жизненный путь, со многими выдержал не одну смертельную битву. Кучук окликнул их, и воины почтительно расступились, впустили его в свой круг. Он видел: тревога на их лицах нешуточная. Стараясь быть спокойным, оглан спросил старшего из них, пожилого сотника:
– Арслан, что случилось?
Обычно неторопливый и рассудительный сотник заговорил взахлёб:
– Господин, в городе опять неспокойно, что-то затевается! Что-то очень серьёзное, оглан! Я чувствую!
– Что ещё нужно этим вечно недовольным казанцам?! – Кучук вспыхнул, как порох, злости прибавило нывшее плечо. – Когда мы гнали отсюда тех трусливых зайцев, горных людишек, они были всем довольны. Но прошло несколько дней, и уже не нужны крымцы!
Оглан крикнул своего конюшего. Пока военачальнику подводили коня, и он усаживался на него, воины не расходились, они терпеливо дожидались, какой приказ отдаст их оглан. Во двор, низко пригнувшись к гриве коня, влетел молодой десятник Сулейман. Он осадил жеребца, выкрикнул звонко:
– Купцы открыли свои абзары[146], выдают бунтовщикам оружие, щиты, кольчуги, а некоторые ведут коней. В городе говорят, ночью пришли арские люди, хотят воевать нас. А изменники-караульщики, что стояли на воротах, пустили их в город!
Сулейман крутился на разгорячившемся скакуне, говорил ещё что-то, а Кучук громовым голосом уже отдавал приказы:
– Собрать наших мурз и огланов. Всем на Ханский двор!
Когда шумливое море бунтовщиков подошло к ханскому дворцу, их встретили наглухо запертые ворота. Толпу возглавлял арский старшина Усман, он потрясал в воздухе огромными ручищами, вооружёнными секирой и копьём:
– Выходи на бой, собака Кучук! А не хочешь биться, тогда ответь перед лицом народа, почто ты желаешь смерти нам и детям нашим малым? Отчего не поклонишься царю урусов?! Не хотим мы умирать голодной смертью, прежде тебя и поганых крымцев удавим!
Толпа вокруг взревела, согласная со словами старшины. Люди поднимали вверх добытое у купцов или взятое из дому оружие, подогревали себя громкими сетованиями на свои беды и несчастья. Как из-под земли возник около ворот лохматый нечёсаный дервиш, стукнул острым посохом о землю и начал говорить. Толпа притихла, вслушиваясь.
– Правоверные! Был я недавно в Горной стороне, там, где урусы возвели крепость на Круглой горе, говорил с черемисами. Живут они, как и прежде жили, посеяли хлеб, а недавно отпраздновали Сабантуй.
Последние слова дервиша резкой болью отозвались в сердце каждого из собравшихся на площади. Они разом вспомнили о любимом празднике, который не смогли встретить в этом году. И виной тому были подлые крымцы, вцепившиеся во власть, как собака в кость. Дикие яростные крики возобновились вновь, но дервиш опять вскинул руку, и люди послушно притихли:
– Горные люди дали присягу царю урусов, а он позволил им жить в мире, и мурз их пожаловал богатыми дарами. Теперь живут они не хуже, чем прежде жили! А нам говорят, что в своём упрямстве, слушаясь крымцев, мы скоро весь свой скот перережем, а
