В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
— Чаю хотите? — спросила Ирина.
— Нет, нет, благодарю, — встрепенулся Николай и опять почувствовал учащенное биение сердца. Дикая сила дохнула на него дурманом. Николай смотрел на Ирину горячими, жадными глазами. Ему хотелось ринуться к ней, положить голову на ее грудь и крепко, крепко обнять.
— Я пришел, чтобы сказать все! — заговорил он торопливым шепотом и взял ее руку.
— Николай, я все знаю, верю тебе… — Ирина запнулась.
Весь охваченный жаром, потеряв над собой всякую власть, Николай рванулся к ней, стиснул и стал целовать волосы, лицо. Ирина молча сопротивлялась, а он не давал ей опомниться и пил из нее что-то сладкое и хмельное. Обессиленная, с разметавшимися волосами, Ирина испуганно оттолкнула его, уткнулась лицом в подушку и заплакала.
— Уходи, уходи! Ты же знаешь, у меня муж есть… Я буду матерью.
— Ты? Будешь?! — растерянно-глупо произнес Николай, отпуская ее руку.
Они долго молчали. Ирина смотрела куда-то в угол палатки, не вытирая глаз. Николай сидел в оцепенении. Слова Ирины заставили его задуматься, внесли прозу, задели гордость. Ему стало больно и стыдно себя.
— Это очень хорошо! — наконец сказал он. Ему теперь хотелось Ирину просто приласкать, пригреть.
— Это очень плохо, — ответила она устало, — когда отец ребенка не тот, кого любишь…
Ирина нахмурилась и приказала Николаю идти спать.
Он вышел из палатки. Дрожащей рукой взял горсть снега, приложил ко лбу…
3
На следующее утро Ирина пришла в палатку Богжанова, когда он еще завтракал с Абдуловым, Слепцовым и Снегиревым. Не присаживаясь, она сухо заявила, что свое решение изменила и хочет ехать в Едникан.
Николай пристыженно опустил глаза.
— Конечно, Ирина Сергеевна. Езжайте.
Солодцева вышла.
Стараясь не выказать своего волнения, Николай усмехнулся и предложил сыграть в преферанс.
Погода не улучшалась. Серое небо прижалось к земле, окутав все непроницаемой пеленой. Такая погода может извести самого мужественного человека. Предложение Абдулова выпить по маленькой было поддержано всеми, Богжанов себе налил больше всех, выпил единым духом и не прикоснулся к закуске. Игра началась. Играли от скуки, без особого азарта, как бы с единственным желанием проиграть. Выигрывал Абдулов.
— Вот я и подвысился, — засмеялся Хасан, когда набрал девять взяток. И шутя обратился к Богжанову: — Если тебе в карты не везет, то в любви везет…
Николай зло уставился на Хасана:
— Я бы не сказал, что это остроумно. Устарело.
— Ну, ну, уж и пошутить нельзя, — начал оправдываться Хасан.
— Надоело играть! — бросил Николай, наскоро оделся и вышел из палатки. Он торопливо зашагал к окраине лагеря, никого не замечая. — «Неужели все так думают, как Хасан», — спрашивал он себя и чувствовал, как рдело лицо. — одновременно от обиды за Ирину и от стыда за свой вчерашний поступок.
Он вышел за лагерь и остановился только тогда, когда увидел своих лошадей: маленьких, длинношерстных, слабых, измученных непосильной работой и бескормицей. Животные отвлекли Николая. Заботы о делах партии властно завладели им.
Николай побывал в нескольких палатках, поговорил с людьми, отдал необходимые распоряжения. Но на душе не было прежнего покоя. Не радовали и хорошие вести, полученные по радио. Из дома сообщали, что все живы и здоровы. В экспедиции дела шли для первого года неплохо: все партии выполнили задания. Партия Одинцова выполнила почти двухгодовую норму. Немного отстал от одинцовской партии и астроном Миленин.
День прошел. Вечером Николай уединился в своей палатке, расстелил на земле карту. В голове копошилась тревожная мысль: «Неужели зима?»
Четыре триангуляционных пункта на стыке двух звеньев были пока только в проекте. Чтобы сделать их, требовалось затратить массу труда. Вынести все это должны были ребята, которые пережидали ненастную погоду в палатках, предназначавшихся, возможно, для туристов Кавказа.
Пока Богжанов думал, как лучше расставить людей и, что называется, вырвать у наступающей зимы пункты, эти ребята сидели в палатках, рассказывали анекдоты, смеялись, напевали песни. Жорж Набока, помирившись с Вехиным, бродил по «улице». Первый неумело наигрывал на гармошке, а Иван орал:
— Бывали дни, гуляли мы…
От обязанностей начальника вьючного транспорта Вехин был освобожден. Причиной для этого послужила жалоба рабочих. Они в один голос заявили, что Вехин с ними несправедливо груб и так вознесся, что не дает молвить ни слова. Короче говоря, Иван был поставлен на свое место. Кое-кто пытался над ним подтрунивать, но из этого ничего не получилось. Вехин посмеивался и, отмахиваясь, говорил:
— Одна голова — одна забота, четыре головы — четыре заботы.
В этот день, после ужина, к Вехину подошел Карпов.
— Дурак ты! — сказал он негромко.
— Знаю, что дурак. Ну так что? — огрызнулся Вехин.
— А что за восемьсот целковых ишачишь…
— Мне деньги — трава! — сплюнул Вехин. — Я горы люблю, жизнь нашу раздольную. А где больше возьмешь?
Карпов огляделся и, прищурив раскосые, колючие глаза, предложил Вехину идти к нему в компанию. Он погрозил, что говорит тайну и если Вехин проболтается…
— Я присмотрел один «кармашек» — настоящий сундук. Лето помоем золотишко — миллионерами станем. Согласен? Только язык держи за зубами…
— Однако, забавно, — заинтересовался Вехин.
Непривычный долго раздумывать, он дал согласие.
— Задаток надо! — неожиданно выпалил он и потребовал от Карпова спирта.
— Где я возьму? — удивился тот.
— Меня не касается, положи — и баста!
— Ну и нахал ты, Иван, — пробурчал Карпов.
4
В конце дня от Леснова поступила радиограмма. Принял ее радист из партии Абдулова — подтянутый молодой человек, во внешности которого легко узнавался вчерашний моряк. Перед тем как передать радиограмму Богжанову, он вытянулся по команде смирно, насколько позволяла высота палатки, козырнул и отрапортовал:
— Получено сообщение правительственной важности!..
В радиограмме говорилось:
«Производство полевых работ на базисной сети Дедушкина лысина прекратить. В вашем районе, восточнее хребта, находится поисковая группа геолога Тамары Басковой. По последнему ее сообщению из-за неточности карты они сбились с маршрута. Лошади пали, продукты кончились. Срываются работы над многообещающим месторождением редкого элемента. По ее расчетам недалеко перевал Дедушкина лысина. Примите все меры к поискам этой группы и оказанию помощи».
— Кто читал ее? — спросил Богжанов.
— Никто не читал.
— Садитесь, — пригласил Николай, а сам начал нервно ворошить волосы, к которым давно не прикасались руки парикмахера. Худоба у него выступала решительно во всем: на лице обозначались скулы, шея стала тонкой, жилистой, руки казались сплетенными из одних сухожилий. Глаза, обведенные темными кругами, ушли в глубину.
Молчание нарушил радист.
— Значит, завтра распрощаемся с перевалом?
— Как распрощаемся? — переспросил Богжанов. Взгляд его был устремлен в одну точку, прищур глаз говорил о том, что Николай воссоздает картину района, простирающегося во
