В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

Володя Снегирев порывисто сдернул с головы шапку и повернулся к Богжанову. В его голубых глазах играла веселая улыбка. Володя не мог стоять спокойно. Николай, с белой повязкой на голове, похудевший, порывисто шагнул и обнял за плечи Снегирева. Володя подхватил под руку Глыбова, тот Жоржа — выросла стена из двадцати человек. Сердца стучали сильно, готовые вырваться из груди. Не от крутого подъема, нет! Это был уже закаленный народ. Глаза у всех немного запали, отчего казались больше и во взглядах читалась настороженность, удивление и молодой задор.

На самом перевале Дедушкина лысина было голо. Камень на камне. Каким-то чудом уцелело единственное засохшее деревце, высотой меньше роста человека. Чем оно питалось, в каком веке засохло — кто его знает… На сучке трепыхался лоскуток материи, который от времени совсем выцвел. Этот лоскуток говорил, что здесь кто-то когда-то проходил.

Николай подошел к дереву, осторожно взялся за него рукой. Внимательно рассматривая лоскуток, он подумал: «Может, его привязал коллега-геодезист, который и дал название перевалу — Дедушкина лысина.

Наверняка тот человек был оптимист и весельчак, если ему на ум пришли эти слова».

Богжанов улыбнулся Ирине, достал носовой платок, оторвал от него широкую полоску и привязал к дереву. С шутками, прибаутками его примеру последовали остальные. К лоскутку прибавилось два десятка других, и все разных цветов. Деревце ожило и расцвело. Только успели закончить эту «церемонию», подошли лошади. Переднюю вел Вехин. Он с силой тянул ее за повод, наклонившись вперед, и свободной рукой, как пловец, загребал воздух. Шапка у него съехала на затылок, лоб был мокрый. Лошадка, которую он вел, вытянула шею, быстро перебирала ногами. Вьюк из двух ящиков, что висели по бокам, раскачивался, и в такт им пошатывалась лошадка. Достигнув верха перевала, она легла на землю. Шествие замыкали Слепцов и Нурдинов.

Вехин вытер лоб и хрипло крикнул:

— Здорово, Дедушкина…

Отдыхали на перевале минут тридцать. Задерживаться здесь не было смысла. За это время отобрали имущество и продукты для отряда Снегирева. Лошади Снегиреву были не нужны. Путь к пункту шел такими местами, где мог пройти только альпинист. Володя со своими людьми остался на перевале. Остальные начали спуск. Поздно вечером у восточного подножия перевала, в тесном распадке, на берегу неспокойного, бурливого ключа разбили новый бивуак.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

В середине ночи Богжанова разбудил чей-то испуганный крик. Николай раздетый выбежал из палатки. Босые ноги увязли в мокром снегу. У соседней палатки, которая блином лежала на земле, толпилось несколько человек. Они ухватились за ее полы и тянули в стороны.

Под палаткой кто-то барахтался. Но вот из-под полы вынырнул в трусиках большой человек и, охая, пополз по снегу на четвереньках. Из спального мешка показалась кудлатая голова Вехина. Он схватил за ногу человека.

— Стой! Куда ты? Тут все свои! Ха-ха-ха! — заржал Вехин на весь лагерь.

…Жорж спал богатырским сном, когда мокрая, тяжелая палатка осела и придавила его. Спросонья он не мог сразу понять, где находится и что с ним. Спальный мешок показался ему ловушкой. Рассудок к нему вернулся, когда Жорж услышал смех Вехина. Обескураженный, он поднялся с земли и дрожащими руками пытался застегнуть пуговку нательной рубашки, босыми ногами утаптывая снег.

— Вот страху набрался! — признался Жорж. Увидев озорное, смеющееся лицо Вехина, он посуровел и схватил вехинский мешок.

— Будешь мне еще озоровать? Признайся, ты обрезал веревку?

Вехин комком, вниз головой вывалился из мешка и уселся на снегу. Скрестив на груди руки, он убеждал:

— Милашка, успокойся! Я не грешен! Лошади веревки перегрызли, лошади…

Так и осталось невыясненным, кто же виноват: Вехин умышленно подрезал веревки у палатки или их перегрызли голодные лошади… В распадке, где две недели тому назад был разбит лагерь, корма было мало. Как на грех, круто изменилась погода. В небе заходили снеговые тучи, повалил большими хлопьями снег. С наступлением темноты лошади, дрожа от стужи, подошли к лагерю. Некоторые разгребали снег копытами, разыскивая траву, другие грызли ветки и кору на деревьях. Могли перегрызть и веревки.

Николай вместе со всеми посмеялся над Жоржем и распорядился, чтобы палатку не ставили. Жоржа пригласил к себе.

— Бульба обрезал веревки! Меня не проведешь. Я еще с вечера заметил, что он задумал какую-то штуку, — бурчал Жорж, залезая в спальный мешок на новом месте.

— Здорово перепугался? — спросил Снегирев.

— Душа в пятки ушла, — признался Набока… — А какой сон снился! Будто захожу в дом и вижу: сидит красавица — губы у нее, как малина, коса лежит на высокой груди и ямочки на щеках. Увидела меня, улыбнулась и тут — на тебе…

— Дальше-то что?

— Что было дальше — это и я хотел бы узнать. Да вот палатка упала, — вздохнул Жорж и зарылся в спальный мешок.

— Да, дела твои неважные, если начали сниться косы да ямочки на щеках,! — дразнил Снегирев.

— Вехину это не пройдет так! — буркнул Жорж. — Я над ним тоже сыграю шутку… У-у-у, как у вас холодно!

— Ты с головой укройся, — посоветовал Богжанов.

— И то правда, — ответил тот, натягивая полушубок на голову.

Николай тоже укрылся потеплее, но заснуть не мог. Вначале усмехался, припоминая ночное происшествие, но потом настроение его изменилось. «Пожалуй, тут не до смеха, когда лошади начали грызть веревки», — подумал он. Не дожидаясь утра, Николай оделся и пошел к костру. У огня сидели Слепцов и Нурдинов. Над костром был натянут брезент. Николай уселся на бревно рядом с Нурдиновым, подбрасывая на ладони красный уголек, прикурил и спросил:

— А ты почему не спишь?

— Корма совсем нет. Скоро лошадь все подыхай! — недовольно ответил Нурдинов.

— Снег много, — поддержал Слепцов, — нарты надо.

— И сам в них впрягайся, — пробурчал Нурдинов. — Неделю тут поживем — лошади совсем похудеют.

Богжанов молчал. Остаток ночи он провел под навесом. Дела партии складывались самым отвратительным образом. Утро тоже не принесло облегчения. Снег валил, как из прорвы.

Разговор с начальником экспедиции по рации Абдулова, происходил на третий день после начала снегопада. Леснов выслушал сообщение о ходе работы, не сразу ответил. Рация молчала минут двадцать. Это время Николай сидел, как на иголках. Брешь из четырех пунктов на стыке двух триангуляционных звеньев могла свести на нет работу, выполненную несколькими партиями этим летом. И, в основном, по вине Богжанова. Слишком он увлекся работой на сети в устье Дюмеляха. Николая угнетало и