В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
Собака Дамка с томной мордочкой, виляя хвостом, ластилась то к Слепцову, то к Николаю. Николай дважды ее отмахнул от себя, когда писал записку Глыбову.
Слепцов попил чайку, взял записку и поехал на своей кобылке. Бурый, верный своему характеру, пошел за ней. Вскоре вслед за Слепцовым убежала и Дамка. Николай долго звал ее, но Дамка не вернулась. Он остался один.
Ночь наступила быстро. С приходом темноты стало грустно, страшновато. Начали одолевать думы. Вспомнил фронтовую жизнь, детские годы, встречу с родителями после пятилетней разлуки. Подъезжая к родному городу, он живо представил себе отца — паровозного машиниста, типичного волжанина с рыжими солдатскими усами. Он слыл страстным рыболовом и любил «водить компанию». Мать, Анна Федоровна — полная противоположность ему. Женщина крутого нрава, она дружила с немногими, в обращении с людьми была суха, и ее побаивались не только дети, но и взрослые.
Николаю писали, что соседи удивились, когда в холодные дни сорок первого года она пошла по домам — уговаривать вязать шерстяные носки и варежки для армии. В скором времени более ста женщин занялись этим делом. Какой-то остряк эту группу назвал «ротой Богжанихи». «Рота», что ни месяц, посылала в армию целые тюки добротных сибирских шерстяных носков, перчаток и варежек.
Когда поезд подошел к вокзалу, Николай сразу увидел своих и спрыгнул на ходу. Он крепко обнял мать, а та упала ему на руки и не сказала, а как-то выдохнула:
— Наконец-то приехал.
Потом встрепенулась, отстранила сына:
— Дай-ка на тебя посмотрю, какой ты стал?
— Хорош, хорош, как с курорта! — стараясь шутить и в то же время волнуясь, сказал отец и троекратно поцеловал сына. Перед сестрой Ниной Николай оторопел. Помнил ее тонкой, длиннорукой, неуклюжей девчонкой с выступавшими лопатками. Стройная, нарядная Нина радостно улыбалась ему, словно излучая какой-то свет. Она поцеловала брата в губы, взяла его руки в свои и крепко пожала:
— А ты такой же, нисколько не изменился…
Дома Николай с трепетным волнением обошел комнаты. Ничего не прибавилось и не убавилось. Только в «красном углу» висел портрет младшего брата, погибшего в боях за Берлин. На фотографию смотрел долго, в груди заныло. Николай подошел к окну, стал смотреть в заснеженный огород. Из задумчивости его вывел голос деда, который вернулся с дежурства на водокачке. Обняв внука и не замечая счастливых слез, катившихся из глаз, дед с гордостью произнес:
— Сокол!
Усевшись за стол, отец и сын закурили, а дед достал табакерку. Петр Корнеевич спросил:
— Ты что это без погон?
— Ты же знаешь, что я демобилизовался.
— Надолго приехал?
— Недельки две поживу.
— А куда будешь держать путь?
— Поеду дальше, на Восток. Я оформился в аэрогеодезическую экспедицию. Работать будем на Олоне.
— Куда это тебя несет?! — покачал головой Петр Корнеевич. Он немного помолчал, что-то обдумывая, и заговорил опять: — Неспокойная специальность у тебя. Все время в дороге. Одним словом — кочевая жизнь… Подыскал бы работу в городе… И для семьи было бы лучше. Не все же время будешь холостым?
Дед возразил:
— А что ему в городе? Правильно, Николай, валяй! Кто не спал у костра, тот никогда не узнает, как хороша домашняя постель. Возьми, к примеру, нашего соседа Серафима Кузьмича. Служит в банке тридцать лет, а банк от дома в ста саженях. И эти сто саженей он утюжит каждый день и все под ноги смотрит — не упасть бы. Для него за грибами сходить — как будто в Порт-Артуре побывать…
— Куда, куда ты собрался ехать? — тревожно спросила вошедшая мать.
— Километров-то сколько от нас? — уточнял дед.
— Тысяч шесть.
— Там, что, тайга одна? Народ-то живет? — расспрашивал дед.
— Народ, безусловно, живет. Правда, маловато, но население мы пополним! — ответил Николай с улыбкой.
До войны он смотрел на деда, как на героя. Десяток лет он отгремел цепями. Можно было дивиться, сколько в нем силы! События тогда разыгрались в Троицын день. Подвыпили мужики, взыграла кровь. Была барская усадьба на Троицын день, а после Троицына дня — не стало. Помещик успел скрыться, а управляющий в речке утонул. Состоялся скорый суд. Губернский прокурор в обвинительной речи сказал: одна жизнь управляющего стоит десяти мужицких голов. Не назвал людьми, так и сказал: голов. А через несколько недель односельчане увидели Корнея Ивановича в строю арестантов с кандалами на ногах. От Самары до Екатеринбурга везли всех поездом, а дальше до Байкала шли пешком, и там пробивали туннели.
— Далече собрался, милой, — говорил дед. — Так далеко я не был. А вот по Ангаре путешествовал три года. Быстрая река, черта сломает. И студеная. Летом влезешь в нее — будто бы прорубь.
Анна Федоровна хлопотала по хозяйству, вслушиваясь в их разговор. На столе появилась ветчина домашнего изготовления, студень, сибирские пельмени.
— А может, тебе заняться изысканием железных дорог? — спросил отец. — В прошлом году здесь работала экспедиция наша. Работа солидная, нужная, и было бы по семейной традиции. Дед дорогу строил, я паровоз вожу, а ты бы новые дороги выбирал. Как думаешь? Или эта работа далеко от твоей?
— Нет, работа мне знакома. Но я поддержу семейную традицию тем, что поезжу от случая к случаю по железной дороге.
— Я что-то не разберусь в вашей работе. Цель-то вашей поездки какая?
— Нам предстоит составить карту большого малоизвестного района.
— Так карта же она есть, вон висит. Даже кусочек Аляски видно, — заметил отец.
— Карты бывают разные, отец. Эта очень общая. А нам нужны карты точные и подробные.
— Давайте-ка кушать, успеете наговориться, — вмешалась мать.
Выпили, начали закусывать. Дед поерзал на стуле и глубокомысленно заметил:
— Выходит, нужное дело, Николка…
Николай с наслаждением ел пельмени.
Потом заговорил:
— Как поезд перевалил Урал, я вспомнил казаков, которые первыми пришли в Сибирь. Что было здесь? Тайга, болота, опять тайга. Они все шли и шли в неведомые края. Вот это были люди! — Он усмехнулся и добавил: — Не понимаю, как можно всю жизнь прожить на одном месте?
— И не надоело вам бездомными-то быть?! Мало за войну горя хлебнули? — строго спросила мать.
— Полно тебе казаков-то расхваливать! — перебил ее отец. — Согласен, тропу они проторили, а вот дорога, по которой ты ехал, — она нашими руками построена. Каждый костыль нашими руками вбит, каждое бревно и каждый кирпич не сам лег в стену. Его человек положил.
— Ты меня не так понял,
