В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
На самой вершине подходящего места для палатки не нашлось. Она была поставлена на склоне, шагов на восемьдесят ниже пункта. Инструмент успели установить засветло.
Наступил вечер. Основательно закусив, Миленин и Степан поднялись на пункт. Рабочий остался в палатке. Его обязанности сейчас заключались в заготовке дров и кипячении чая, который могут потребовать каждую минуту.
Миленин в шерстяном свитере, в валенках и с непокрытой головой бесшумно двигается вокруг инструмента, временами освещая ручным фонариком микроскопы, и производит отсчеты.
Вот уже второй час они производят определение широты этого пункта по звездам. Большой объектив инструмента с изломанной трубкой наведен на северную сторону неба. Миленин сосредоточен, движения его плавны. Все рассчитано до долей секунды. Бросив взгляд в астрономический ежегодник, что лежит на ящике, он опять склонился над инструментом, осветив микроскопы у вертикального круга. Правая рука впотьмах безошибочно находит нужный винтик, и труба делает совсем незаметный сдвиг в вертикальной плоскости. Но от такого маленького сдвига ось трубы инструмента, своим продолжением уходящая в бесконечное пространство, там, в далеком звездном мире, описывает неизмеримое расстояние.
Миленин взглянул в трубу, опять быстрый взгляд на хронометр и про себя считает секунды. Взгляд его не отрывается от слабо видимой звезды, которая медленно приближается к вертикальным нитям сетки инструмента. Миленин весь во внимании. Он даже перестал дышать. Вот, уловив короткий миг, он говорит вслух отсчет. Опять быстрый взгляд в ежегодник, чуть повернул инструмент и впился в окуляр. К сетке нитей приближается другая звезда этой пары, находящаяся в южной части неба и выхваченная из миллиарда звезд, которые мы видим.
Работает Миленин, как автомат. Он весь поглощен делом.
Степан Беда сидит в двух шагах от него. Перед ним лежит журнал, в который он записывает отсчеты, продиктованные Милениным. Сидеть молча ему надоело, и он то и дело порывается что-то сказать. Но Миленин каждый раз его останавливает:
— Сейчас я глух и нем.
Сделав последний отсчет, Миленин выпрямился и закурил:
— Плохая ночь! Когда только потемнеет по-настоящему! На что уж Полярная — второй величины — и ту еле видно…
Говорили они вполголоса. Почему-то казалось, что стоит заговорить в полный голос, или крикнуть, как сразу же что-то произойдет.
— Великое дело, если человек специальность свою полюбит, — заговорил Степан серьезным тоном.
— Ты разве не любишь?
— Люблю, пока в ней не разбираешься, пока непонятно. А как только станет все ясно — сразу же и охладеваю. Интересно, при коммунизме люди тоже будут всю жизнь заниматься одной работой?
— На этот вопрос сразу не ответишь. По-моему, в этом не будет тогда необходимости. Ведь труд во много раз облегчится, большую часть работы, которую сейчас делает человек, будет выполнять машина… Ну, а человек будет уметь управлять разными машинами… Что ты вдруг об этом заговорил?
— Да так, вспомнил… Одинцов на базе рассказывал, что труд геодезистов по расходу сил и энергии стоит на втором месте за летчиками. А мы вот месяц шпарим без выходных. Сегодня день ехали, а ночь напролет работаем. Богжановские ребята тоже говорили, что не признают дней отдыха.
— Зимой наверстаем, отдохнешь как следует, — ответил ему Миленин.
Миленина и самого, как только прервал работу, начало клонить ко сну. Он знал, что ночью с часу до трех — самый трудный переломный момент, а потом человек разгуляется и чувствует себя бодро.
— Что, спать захотел? — спросил он Степана.
— Да нет, со сном я умею бороться. Другие думки меня одолевают. А вдруг при коммунизме все садами и пчелками увлекутся. Работа ведь очень приятная — ходи медок облизывай, груши с деревьев срывай и по корзиночкам укладывай. Кто же тогда в шахты полезет?
— И дотошный же ты! — засмеялся Миленин.
— Дело нешуточное, — ответил Степан тем же ровным, спокойным голосом.
— Так ведь коммунизм наступит не завтра и не на следующей неделе. Естественно, что все усилия мысли будут направлены к тому, чтобы в первую очередь механизировать тяжелые работы… Так что и на шахтах легко будет… Ну, довольно разговоров… Тут каждая секунда дорога.
— Федька, чаю тащи! — крикнул Степан. — Надо погреться, что-то стало свежо. И ноги совсем онемели.
Пили чай, стоя у инструмента. Крепкий чай, который стоял на огне несколько часов, был не очень ароматен, но пили его с большим аппетитом. Особенно приятно было держать в ладонях горячую кружку.
После чая приступили к определению азимута по Полярной звезде. Но не успели: звезда с каждой минутой тускнела, и скоро невооруженным глазом рассмотреть ее было уже нельзя. Кончили работу, когда горизонт на востоке покрылся нежным румянцем.
Миленин облокотился на стремянку, прибитую к ноге пирамиды. Голова у него все так же была непокрытой и волосы растрепал ветер. На его лице была заметна добрая усмешка, просачивающаяся как бы изнутри. Он смотрел на восток, в сторону перевала Дедушкина лысина. Туда пробивалась партия Богжанова вдоль реки Дюмелях и партия Хасана Абдулова — от озера Лебединого. Туда шла и группа Миленина, только окружным путем.
Из задумчивости его вывел шепот Степана:
— Смотрите, вправо… смотрите! — Степан схватил ружье и стал торопливо заряжать его.
В десяти шагах от них остановилась стройная молодая козочка. Она стояла на своих точеных ножках, запрокинув высоко маленькую мордочку и смотрела на них чистыми янтарными глазами. Была она неподражаемо грациозна, будто ее кто-то поставил на пьедестал.
— Брось ружье! — шепнул Миленин.
Козочка испуганно вздрогнула, мотнула головой и сделала скачок. Среди камней мелькнул беленький хвостик, и она скрылась так же неожиданно, как и появилась.
— Сердца у тебя нет, Степа, — начал Миленин не зло журить своего помощника. Он еще раз посмотрел в ту сторону, где скрылась козочка. — Ну ладно, пошли завтракать!
И опять на его лице заиграла всегдашняя добродушная усмешка сильного, спокойного человека.
3
— Только бы успеть! — твердил Солодцев, с опаской посматривая на север, откуда надвигалась дождевая туча. — Час-полтора — и закончу. А то завтра опять шагай сюда…
…Но закончить работу не удалось. Словно раскололось небо от оглушительного громового раската. Молнии, как живые змеи, заметались по небу. Солодцев отскочил от инструмента. На голой сопке спрятаться было некуда. Солодцев пустился бежать вниз, бросив инструмент.
— Что с ним? — недоумевая спросил рабочий. Снегирев ничего не ответил. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, он стал укладывать в ящик большой теодолит.
— Может, его молнией задело? — наконец сказал он.
— Молнии-то извергаются совсем в стороне, — заметил рабочий.
Шрапнелью ударили первые капли, а
