Легенда о Фэй. Том 1 - Priest P大

Несдержанные слова задели Минчэня, и он удрученно произнес:

– Прости, что доставил тебе проблем, третий брат.

Се Юнь внимательно посмотрел на него и вздохнул:

– Когда ты был еще младенцем, я тебя на руках носил. Не скажу, что вижу тебя насквозь, но я кое-что все же понимаю… Так что хватит разыгрывать передо мной представление, и перестань вести себя как капризное дитя. Я не стану с тобой возвращаться.

Минчэнь сперва опешил, затем горько улыбнулся. Когда он поднял голову, гримаса «капризного дитяти» бесследно исчезла с его лица:

– Какой смысл в этой бродячей жизни, в которой ни поесть, ни попить по-человечески? Дома в последние годы дела тоже обстоят… сложно. Остальные братья настроены против меня, отец все больше… Только ты можешь мне помочь. Если согласишься, в будущем я готов даже уступить тебе п…

Се Юнь резко поднял руку, чтобы прервать его:

– Господин Минчэнь, следи за языком.

– Разве тебя не тревожит, что половина наших земель под вражеской пятой? – не унимался тот. – Это ведь наша родная земля! А мы с тобой без маски на улицу выйти не можем, за языком следим, как бы чего лишнего не сболтнуть. Неужели тебя это устраивает?

Се Юнь, казалось, собирался что-то ответить, но передумал. Его взгляд на мгновение задержался на брате, после чего молодой господин Се развернулся и вышел.

С отъездом Шэнь Тяньшу в Хуажуне спокойнее не стало, скорее наоборот, напряжение буквально витало в воздухе. После введения запрета на ночные перемещения улицы города ближе к вечеру заполнялись воинами в черном: лунный свет то и дело отражался от холодного металла их оружия, отчего они еще больше напоминали чудовищ из «Книги гор и морей»[128] или «Хуайнаньцзы»[129].

Простолюдинам запрещалось также свободно проходить через городские ворота, и через несколько дней запасы их начали истощаться, а тревога, напротив, лишь нарастала. Но в такие смутные времена не было иного выбора, кроме как покорно принять свою участь и безропотно выполнять приказы. Плавать в капле живительной влаги все еще приятнее, чем барахтаться в придорожной пыли. Поэтому город сохранял видимость мира и спокойствия.

Тем временем Чжоу Фэй в крохотном дворике полоумной госпожи все так же не могла прийти в себя.

Задетая резкими словами неудавшейся ученицы, Дуань Цзюнян погрузилась в пучину своего безумия с головой. Ее жалкий дворик всегда казался заброшенным, и даже теперь жизнь будто обходила это место стороной, пусть в доме и стало на полтора жильца больше – измученная проделками безумицы, Чжоу Фэй все еще лежала, набираясь сил, и целым человеком себя не чувствовала.

Дуань Цзюнян, словно призрак, то появлялась, то снова исчезала – одним Небесам было ведомо, в каких мышиных норах она пряталась. Развешанные на деревьях разноцветные ленты, истерзанные порывами буйного ветра, теперь напоминали увядшие, никому не нужные цветы, и их бездыханные тела беспорядочно устилали землю, отчего дворик еще больше стал напоминать обитель злых духов.

Внешне Чжоу Фэй казалась невозмутимой, но внутри она пребывала в полной растерянности: боялась, что У Чучу узнает об этой ее слабости, как только они заговорят, и потому целыми днями перелистывала подаренный старым даосом «Канон Пути и Добродетели». Сутки напролет она изображала томную безмятежность в духе «дойду туда, где воды иссякают, увижу пробужденье облаков»[130].

К сожалению, дарить Чжоу Фэй книгу было ошибкой: таким непробиваемым невеждам хоть сто раз перечитай – толку никакого не будет. Иероглифы мелькали перед ее глазами словно облака на небе. Девушка внимательно изучала страницы, скуки ради разглядывая каждую черту и выискивая изъяны. Убедив себя, что всему виной почерк, она выругалась мысленно: «Что за каракули, я и то красивее пишу!» А уж что означали закорючки, стоящие рядом с иероглифами, она не имела ни малейшего представления.

«Канон Пути и Добродетели» насчитывал несколько тысяч иероглифов. При должном усердии на его изучение могли уйти годы, однако, если мельком просмотреть его за половину большого часа, получилось бы, не углубляясь, уловить общий смысл… Если же подойти к делу так, как обычно относилась к книгам Чжоу Фэй, свиток удалось бы пролистать и вовсе за пару мгновений.

Делая вид, что читает, она металась от одной тревожной мысли к другой: «Хорошо, без боевых искусств можно прожить, но ведь у меня нет даже денег, чтобы нанять охрану, которая сопроводила бы нас обратно. Ничего не складывается».

Самое страшное – она ведь даже дороги не знала!

Чжоу Фэй поглаживала заживающими пальцами страницу свитка и, охваченная своими мрачными думами, вдруг спросила вслух:

– Говорят, старинные свитки и живопись очень ценятся, да?

У Чучу была занята починкой порванного подола – иголку с ниткой она одолжила у старой служанки, – однако, услышав вопрос, ответила:

– Некоторые и за тысячу золотых не достать.

Тогда Чжоу Фэй приподнялась и, протянув ей потрепанную книжонку, спросила:

– Посмотри-ка на эту бумагу – желтая, как лицо того чахоточного Таньлана. Наверняка старая. Сколько бы за нее дали?.. М? За этот корявый почерк вообще хоть что-нибудь дадут?

Рукописный свиток «Канона Пути и Добродетели» был выполнен не то чтобы уж совсем безобразно, но крайне неряшливо: строки прыгали, иероглифы съезжали, а все точки и короткие вертикальные черты на первых страницах извивались так причудливо, будто норовили перебежать к другим знакам и торчали во все стороны, словно кривые зубы.

У Чучу засмеялась, вспомнив драгоценные старинные вещи и работы искусных мастеров каллиграфии, которые видела в детстве, но, осознав свое нынешнее положение, сразу же подавила свое веселье.

Вздохнув, Чжоу Фэй в очередной раз открыла потрепанную книжонку на первой странице. Теперь она решила для разнообразия сосредоточиться лишь на этих каплевидных закорючках и коротких черточках, которые были беспорядочно разбросаны по всей рукописи. Если приглядеться, они даже выстраивались в единую линию.

У Чучу заметила, что Чжоу Фэй никак не сообразит, с какой стороны подступиться к книге: она то поднимала ее вверх, то опускала, то держала прямо, то переворачивала и листала задом наперед. Барышня У все не могла понять, что же она там такое «постигает».

– Это канонический даосский трактат? Раньше я тоже читала такие, но не углублялась… Если честно, я многое так и не поняла, – рассказала У Чучу. – Ты ведь изучаешь его уже несколько дней, может, поделишься со мной своими соображениями?

Чжоу Фэй, прищурившись, уставилась на страницу и очень серьезно заявила:

– Похоже на… большого горного козла…

Какое глубокомысленное заключение! Такого ответа У Чучу никак