Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Вернувшись в тот вечер домой к своей больной жене, Берти обнаружил снаружи большую толпу, приветствующую будущего монарха. Несколько ошеломленный этим неожиданным приемом, он пригласил Пикока и Уигрэма поужинать с ним в Ройал-Лодж. Пикок описал герцога как «весьма взволнованного перспективой того, через что ему предстояло пройти, равно как и тем, что он только что пережил… Он, очевидно, предан своему старшему брату и всегда почитал его, и это пренебрежение долгом ради женщины стало для него печальным потрясением». Не облегчало положения Берти и то, что сама мысль стать королем приводила его в ужас. Как отметил Пикок, «он рисовал самую безрадостную картину собственных, как он считал, неуклюжих попыток справиться с обязанностями, которые его брат исполнял несравненно лучше, чем он мог бы когда-либо надеяться». Он явно нуждался в собственном советнике, и Пикок почувствовал «сильную симпатию к нему за его скромность и очевидный здравый смысл». Они поужинали вдвоем и откровенно обсудили страхи и колебания Берти. Пикок сообщил: «Надеюсь, нам удалось его успокоить и подбодрить»[847].
Эдуард тем временем в последний раз занимался приведением своих дел в порядок. Ранее в тот день он встречался с Джоном Саймоном, который проинформировал его, что ввиду «изменившихся обстоятельств» Уоллис более не положена охрана детективов, защищавших ее в Каннах. Эта новость вызвала у короля некоторое беспокойство. Монктон писал: «Как бы ни был прав Саймон с формальной точки зрения, я думал, он мог бы избавить Короля от этого, пусть и ценой критики в свой адрес».
После тактичных переговоров Саймон согласился временно сохранить охрану в Каннах, «чтобы избавить Короля от волнений», хотя и подчеркнул, что этот шаг неоправдан[848]. В подтверждающем письме он также указал: «Это соглашение следует держать в строжайшей тайне, ибо сэр Джон не удивится, если начнет получать парламентские запросы, на которые ему придется отвечать откровенно… Сэр Джон считает разумным принять сегодняшнее предложение Короля о покрытии Его нынешним Величеством всех связанных с этим расходов»[849].
Свой последний вечер на троне Эдуард провел в компании тети Уоллис, Бесси и друзей – Китти и Джорджа Хантеров, вдали от советников. Ужин выдался безрадостным. Китти позже той ночью по секрету рассказала Пикоку, что они с мужем «плакали над тарелками на протяжении всей трапезы», вопреки напускному оптимизму Эдуарда. Она также злилась на Уоллис, восклицая, что та обманула ее, уверяя, что никогда не выйдет за короля. Очевидно, ей было неведомо о попытках Уоллис разорвать эти узы. Пикок писал, что после ночного звонка Эдуарда Уоллис они «продолжили довольно унылую попытку изображать веселье, и он, надо признать, справлялся лучше всех», прежде чем компания отправилась спать в половине второго ночи.
Король был всецело озабочен предстоящим обращением к нации. Он знал, что его намерение выступить вызвало неоднозначную реакцию – «Некоторые в правительстве без энтузиазма отнеслись к идее, чтобы я ставил точку в драме, финал которой уже разыгран», – но он был полон решимости обратиться к народу. Как он сам выразился, «я не собирался бежать из своей страны, как вор, под покровом темноты»[850].
Итак, сцена была готова для финального акта главного героя – его прощальной речи перед уходом, который должен был стать настолько изящным, насколько позволяла ситуация. Как только палата общин утвердит Билль об отречении, он перестанет быть королем. Грядет долгий день, один из наиболее насыщенных событиями в британской истории. И все же, несмотря на весь невиданный драматизм, ожидавший участников, 11 декабря 1936 года станет не столько развязкой этой бурной саги, сколько прелюдией ко многому, что еще только случится. Эти события предрешат судьбу нации и жизни ее людей.
15
«Грядущее мое куда прекрасней»
Если бы Эдуард имел обыкновение читать свежие газеты, передовица в The Times от 11 декабря вряд ли пришлась бы ему по душе. Доусон, его неустанный критик – действовал ли он по указке Болдуина или самостоятельно, – еще днем ранее бросил провокационный намек: хотя «даже Король имеет право на отдых и общество избранных друзей… чего он не может и не должен себе позволять – и чего не могут позволить себе нация и Империя, – так это ослабления влияния важнейшего поста, который он занимает, если личная склонность когда-либо вступит в открытый конфликт с общественным долгом и возобладает»[851]. Редактора весьма укрепили в его правоте полученные им хвалебные письма, типичным из которых было послание от виконта Сноудена, экс-канцлера казначейства; Сноуден отдавал должное его «великолепной позиции в этом кризисе… В своем достоинстве, мужестве и прямоте она достойна лучших традиций The Times и служит украшением британской журналистики»[852].
Теперь, когда отречение стало практически неминуемым, передовая статья обрушилась на Эдуарда с такой яростью, что возмущенный Бивербрук окрестил ее «прощальным и злобным словом Доусона». В отличие от Болдуина днем ранее, Доусон пришел не воздать почести королю, а уничтожить его репутацию. «Статья маскировалась под беспристрастный анализ, но тон ее был как у судьи, говорящего с неисправимым преступником… Под лоском фраз скрывалась гневная и ядовитая обличительная речь»[853]. Но самый сокрушительный удар последовал, когда газета переиначила изречение Тацита: «Едва ли сие суждение об императоре Гальбе вернее, чем о короле Эдуарде: все сочли бы его достойным Трона, если бы он на него так и не взошел»[854].
Доусон был не единственным критиком. Бо́льшая часть прессы отзывалась о происходящем с не меньшей неприязнью, включая даже ранее лояльные издания. News Chronicle с сожалением констатировала: «Когда пришло время сделать решающий выбор между личным желанием и общественным долгом, ему не хватило необходимой твердости, чтобы выдержать это колоссальное испытание»[855]. Даже Daily Mail заключила: «Ничто не смягчит всеобщего разочарования тем, что Король не смог откликнуться на призывы не только мистера Болдуина, но и своих подданных»[856]. Газеты Бивербрука оставались верны до конца – Daily Express хвалила Эдуарда, хотя и с оговоркой, что «мы потеряли хорошего Короля, который мог бы стать великим, обладавшим шармом, индивидуальностью и пониманием»[857], а Evening Standard подтверждала: «Его Величество выходит из кризиса, сохранив уважение и любовь народа»
