Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Солиситор прибыл во Францию в 2 часа ночи в среду, 9 декабря, на борту частного самолета, специально выделенного ему правительством. Прежде ему летать не доводилось, и, как назло, путешествие обернулось кошмаром: из-за неисправности двигателя пришлось совершить экстренную посадку в Марселе. Так как Годдард страдал от слабого сердца[741], в пути его сопровождали врач, доктор Кирквуд и один из его судебных клерков. Эта безобидная, казалось бы, группа немедленно оказалась в центре скандала из-за ложного представления, будто Кирквуд – знаменитый гинеколог. Помощника, разумеется, тут же окрестили анестезиологом, что породило дикие домыслы о беременности Уоллис[742], с готовностью подхваченные нетерпеливой прессой. Когда они наконец прибыли в Канны и позвонили на виллу, чтобы договориться о встрече с Уоллис, Браунлоу был вне себя от ярости из-за этого переполоха. Он уже успел гневно заявить Уоллис: «Мы с Германом сделали все, что могли, чтобы защитить вашу честь, ваше имя и спокойствие, а также престиж Короля. Но это уже слишком!»
Накануне Эдуард сам позвонил Уоллис, предупредив о визите Годдарда. Разгневанный тем, что его волю проигнорировали, он перешел на тон, который позже сам же охарактеризовал как «весьма повелительный». «Не смей слушать этого человека, – наставлял он Уоллис. – Не поддавайся ни на какие его уговоры». Но она ответила: «Конечно, я приму его. Он преодолел такой путь, рисковал собой, и элементарная учтивость обязывает меня выслушать его». Ее обещание не предпринимать ничего без его ведома мало успокоило короля. Как он сам сформулировал это позже, с характерной для монарха властностью собственника: «Лишенная моей моральной поддержки, она уже не была так тверда, и ярость разразившейся над нами бури вселяла в нее ужас»[743].
На самом же деле Уоллис не ощущала ни страха, ни неуверенности. Она твердо знала, чего желает – бесповоротного разрыва с Эдуардом. Как она признавалась несколько дней спустя Сибил Коулфакс, когда буря кризиса наконец улеглась: «Я так хорошо его знала, я так хотела, чтобы они вняли моему совету. Но нет, они упрямо двигались прямиком к этой трагедии. Если бы они только согласились: отложим эту затею до осени, там и обсудим… К осени меня бы и след простыл. Я бы уже вырвалась на свободу». Она презирала страну, ставшую ей прибежищем: «Я видела, как Англия травит человека, который не в силах защититься и всегда был честен со своей страной»[744], – но ее единственным страстным желанием было вырваться из этой удушающей западни, бежать без оглядки. Куда – она и сама толком не знала. Америка была исключена из-за прессы; Китай, как бы ни был он далек, представлялся единственным реальным выходом. Но снова вернуться в «дома пения» было уже немыслимо, да ей и не хотелось. Пришло время внимать иной музыке.
Браунлоу, в своей самоназначенной роли защитника Уоллис, поначалу не хотел допускать Годдарда в дом. Лишь когда незадачливый юрист объяснил медицинскую причину присутствия Кирквуда, он несколько смягчился, однако согласился впустить Годдарда к Уоллис лишь на очень строгих условиях. Солиситор должен был войти один, без портфеля или чего-либо, похожего на врачебный саквояж. Вдобавок – с легким оттенком садизма – Браунлоу настоял, чтобы его такси не подъезжало к дому Роджерсов ближе чем на сто ярдов, обрекая юриста на унизительный спринт сквозь жадную толпу репортеров, чтобы просто попасть внутрь. Неудивительно, что Уоллис отметила: в гостиную он вошел «смиренным».
Однако состояние его клиентки было несравненно хуже. Годдард позже описывал ее Дагдейлу как женщину «на грани нервного срыва», жаждущую лишь «полной капитуляции [и] готовую на все»[745]. Он попытался уговорить ее отозвать прошение о разводе – шаг, который немедленно бы положил конец кризису, лишив Эдуарда возможности жениться на ней. К его удивлению, Уоллис с готовностью согласилась помочь. «Я сделаю все возможное, чтобы удержать Короля на троне», – заявила она. На что Годдард, вздохнув с явным облегчением, ответил: «Я был уверен, что Вы именно так и скажете, и уже сообщил об этом господину Болдуину». Позже Уоллис вспоминала: «На его лице читалось самодовольство человека, осознающего свою решающую и триумфальную роль в исторической драме». Его доводы подкреплялись и тактичным упоминанием о силе общественного мнения, настроенного против нее, и, по словам Уилсона, намеком на «ряд других неблагоприятных последствий, которые ее ждут, если она изберет иной путь и отвергнет его совет»[746].
Важным, а возможно, и решающим фактором, подтолкнувшим ее к мысли отговорить Эдуарда от отречения, могло стать и то, что, как вкрадчиво заметил Уилсон, «возможно, до Короля и госпожи Симпсон не было доведено со всей ясностью: если Король оскорбит общественное мнение своим отречением, весьма сомнительно, что парламент изъявит желание выделить ему содержание после ухода. Было сочтено, что намек на такую позицию следует довести до сведения Короля и госпожи Симпсон»[747]. Меньше всего расчетливая до денег Уоллис жаждала оказаться на содержании у безденежного, озлобленного экс-монарха.
Призванный на совет Браунлоу выступил в незавидной роли адвоката дьявола. Он выразил сомнение, что время еще позволяет остановить отречение короля и тем более – что тот примет решение Уоллис. Как он безапелляционно заявил, «если ты откажешься от развода, это приведет лишь к безнадежной развязке и всеобщей трагедии»[748]. И все же Уоллис чувствовала, что обязана предпринять отчаянную попытку предотвратить катастрофу. Браунлоу набросал краткую, полную трагизма записку, гласившую: «С глубочайшей личной скорбью госпожа Симпсон заявляет, что оставила всякое намерение сочетаться браком с Его Величеством»[749]. Уоллис поставила под ней свою подпись.
Настало время позвонить Эдуарду и сообщить ему о своем решении. Связь, как обычно, была ужасной. В присутствии Годдарда Уоллис проинформировала своего возлюбленного, что намерена начать процедуру отзыва своего прошения о разводе и что это ее искреннее желание. Эдуард ответил спокойно: «Уже слишком поздно. Документы об отречении уже составляются. Кабинет министров заседает прямо сейчас, чтобы принять их к исполнению. Я сказал свое последнее слово. Я покину Англию в течение 48 часов». Последующие слова не оставили Уоллис сомнений (если они еще были) в том, с каким человеком ей предстоит иметь дело до конца своих дней. «Разумеется, ты можешь делать все, что захочешь. Ты можешь ехать куда угодно – в Китай, Лабрадор или южные моря. Но куда бы ты ни уехала, я последую за тобой»[750].
Пока
