Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Король же со своей стороны интерпретировал это как «неожиданный поворот, который на короткий, но леденящий душу миг пригрозил мне потерей брака, ради которого я уже мысленно отрекся от престола»[731]. Этот «заговор», как он его называл, Эдуард приписывал разнородной группе лиц, включающей Болдуина, Бивербрука, Уилсона, Браунлоу, солиситора Уоллис Теодора Годдарда, Монктона и своего солиситора Джорджа Аллена. Действия последних двух он объяснял не предательством, а излишним рвением и преданностью, которая «понуждала их не оставлять неиспробованным ни единого пути, сколь бы малообещающим он ни казался, если тот давал хоть малейший шанс удержать меня на троне». Он признавал и неоднозначность мотивов Бивербрука, но был уверен, что «разрушать мое счастье не было его целью». Болдуина, Уилсона и Годдарда он, напротив, считал предателями и оппортунистами, заслуживающими лишь презрения и осуждения.

Уилсон, которому было глубоко безразлично, что думает о нем Эдуард или кто-либо иной, попытался выведать у Монктона, насколько искренне намерение Уоллис порвать с королем или же она замышляет вернуться в Англию. Монктон ответил, что ее возвращение кажется маловероятным, но предложил послать Годдарда в Канны, чтобы, по его выражению, «представить ей аргументы, которые побудили бы ее остаться в стороне»[732]. Эти «аргументы», разумеется, подкреплялись и разгромными статьями на первых полосах ряда национальных газет, обрушившихся на нее с той самой враждебностью, которой она и ожидала.

Уилсон знал, что Годдард не слишком благоволит к своей клиентке, так как считал, что Уоллис ввела его в заблуждение, заверив, будто после развода «постепенно отойдет в тень». Эту информацию он передал правительству, а затем, к своему унижению, вынужден был взять ее обратно. Ему также были известны слухи о вмешательстве и сговоре в бракоразводном процессе, и, разделяя позицию Уилсона, он желал скорейшего завершения этого неловкого и неприятного эпизода. Но вряд ли это было возможно без определенных затрат. Он высказался Уилсону: «Какую цену можно предложить госпоже Симпсон, чтобы она исчезла с горизонта?»[733].

Уилсон, охарактеризовав это как «весьма непростое поручение», поручил Годдарду разузнать, чего же на самом деле хочет Уоллис, и «сказать ей все, что он посчитает уместным, о целесообразности или нецелесообразности ее планов». Поразительно, как он удержался от ехидного уточнения солиситору: «В фунтах или гинеях?» В понедельник, 7 декабря, Годдард встретился с Эдуардом, который, опасаясь вмешательства, наложил строжайший запрет на его поездку к Уоллис. Но Уилсон и Болдуин, перехватив солиситора после аудиенции, с ледяной вежливостью поставили его перед выбором: лояльность королю, чьи дни на троне сочтены, или собственная карьера, особенно после скандального и, возможно, незаконного развода, который мог вскоре потерпеть крах. Как выразился Уилсон, «я хочу, чтобы вы поехали в Канны и выяснили, что на самом деле стоит за всем этим. Немедленно. Сегодня же вечером»[734]. Недаром этого государственного служащего описывали как человека, занимавшего «более влиятельное положение в Британии, чем почти кто-либо со времен кардинала Уолси»[735].

За свои труды солиситору была обещана награда в 500 гиней – сумма внушительная, но, очевидно, выстраданная. Уилсон писал: «Господин Годдард заявил о своей твердой уверенности, что вмешательство [в развод] уже предрешено, может случиться в любой момент и, по всей вероятности, будет успешным. Это укрепило господина Годдарда в его решении ехать. Премьер-министр был того же мнения». В рапорте Уилсона чувствовалось торжество от трудной победы: «Господин Годдард с двумя спутниками вылетел самолетом в Канны во вторник утром, 8 декабря»[736]. Впрочем, личности этих компаньонов вскоре породили новую волну спекуляций и серьезных осложнений.

Тревоги Уилсона и Годдарда относительно неизбежного появления на авансцене сэра Томаса Барнса в качестве Королевского проктора вскоре подтвердились самым неприятным образом. Еще 3 декабря Болдуин предупреждал Эдуарда, что вмешательство Барнса – лишь вопрос времени, и пророчество его сбылось. Пусть письма от отдельных граждан уже и легли на стол, но, зиждясь лишь на сплетнях и домыслах, они не имели веса. Однако было ясно: рано или поздно найдется человек, знающий больше, чьи предательские мотивы будут продиктованы либо возвышенными идеалами, либо звонкой монетой. Сам Уилсон признавался Годдарду, что и ему доводилось слышать «слухи и заявления» о возможном вмешательстве в дело о разводе, хотя и добавлял, что «все это было довольно расплывчато и, насколько мне известно, никто не предпринял попыток ни проверить эту информацию, ни развить ее»[737].

На самом же деле Барнса уже успел побеспокоить некий аноним, позвонивший ему домой вечером в воскресенье, 6 декабря. Звонивший не только выдвинул весьма конкретные обвинения в адрес короля и Уоллис, но и утверждал, что располагает доказательствами. Барнс отмахнулся от потенциального информатора, заявив, что не принимает во внимание анонимные звонки, но уже на следующий день сообщил Уилсону: его как Королевского проктора завалили письмами от граждан, и их число стремительно росло последние дни, пока новости об Уоллис расползались по стране. Как и в случае с неизвестным звонившим накануне вечером, он мог игнорировать неопределенные и расплывчатые заявления, но теперь сообщил Уилсону, что «получил официальный запрос о вмешательстве от солидной юридической фирмы, подробно изложившей в своем письме основания, на которых они просят меня вмешаться в дело». Этими основаниями являлись, во-первых, прелюбодейная связь между королем и госпожой Симпсон, и во-вторых, наличие сговора между господином и госпожой Симпсон в отношении бракоразводного процесса.

Хотя Королевский проктор вмешивался в бракоразводные дела крайне редко – главным образом из-за ограниченности ресурсов, что позволяло действовать лишь при наличии безупречных доказательств, – его вмешательство почти всегда означало отмену развода. Статистика говорила сама за себя: 21 случай из 23 в 1935 году и 25 из 26 в 1936 году[738]. Вероятность того, что развод Уоллис пополнит этот печальный список, была высока. Как выразился личный секретарь Болдуина Томми Дагдейл, «утром 8 декабря из некой дополнительной информации стало очевидно… что весьма сомнительно, сможет ли госпожа Симпсон фактически, когда придет время, получить окончательное решение о разводе [decree absolute]». Барнс, по сути, исполнял квазисудебную роль, решая, передавать ли дело обратно в суд, но для этого требовался ключевой элемент: кто-то из публики, желательно человек респектабельный и здравомыслящий, должен был дать показания о прелюбодеянии Эдуарда. На тот момент, во всяком случае, никто на эту роль не вызвался.

Вечером в понедельник, 7 декабря, после того как из Канн поступило заявление Уоллис, возникла кратковременная надежда на то, что кризис удастся либо отложить, либо полностью разрешить. Газеты Express и Mail назвали это прорывом, а Дафф Купер писал, что был на званом обеде, где «женщины находились в состоянии дикого восторга и счастья»[739]. Но Монктон, хотя и