Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Но король смотрел на произошедшее иначе. В его воображении возник образ Черчилля – «непреклонного и до жути одинокого», героически отстаивающего свои убеждения, даже когда «враждебность обрушилась на него, подобно цунами». Позже, в раздумьях, он признавался: «Я всегда сожалел об этом инциденте и готов был отдать многое, чтобы вычеркнуть его из анналов этого древнего собрания, которому он так много отдал», и тут же с гордостью добавлял, что «из всех англичан именно мистер Черчилль до последнего вступался за Короля, своего друга»[722]. Он понимал, что его моральный долг – выразить Черчиллю свое сочувствие. И все же мысли его были уже поглощены тем, что он мрачно именовал «заговором». Это была последняя, отчаянная попытка его друзей и недругов разрешить кризис раз и навсегда. И, к его ужасу, в эпицентре этого «заговора» оказалась его возлюбленная Уоллис.
12
«Куда бы ты ни уехала, я последую за тобой»
Беда не приходит одна – грядет целым полком.
Пока Эдуард все глубже погружался в уединение, всецело захваченный идеей отречения любой ценой, Уоллис оказалась во власти страха и гнетущей неизвестности. Он – все еще король, что бы ни твердили его недруги; она же – лишь его избранница, чья популярность таяла с каждым днем. Находясь в уединении в каннском особняке Роджерсов, она поддерживала связь с Эдуардом лишь посредством почти неразборчивых телефонных бесед, где ее голос срывался от нараставшего отчаяния. Даже тщетно пытаясь вспомнить придуманный ими код, она ощущала: «он отдалился, стал неприступен… возвел вокруг себя стену, как я уже видела прежде, в менее судьбоносные моменты»[723]. Она с горечью сожалела, что пренебрегла советом Браунлоу и не осталась в Англии. Здесь она чувствовала себя бесконечно одинокой и бессильной – в состоянии, для которого она придумала слово: eanum.
Ее и без того шаткое положение усугублялось тревогой за собственную безопасность. Ведь одной из причин отказа правительства предоставить Эдуарду радиоэфир для обращения к нации была именно боязнь, что «это могло спровоцировать отдельных лиц вмешаться в бракоразводный процесс и даже привести к покушению на жизнь этой дамы»[724]. К счастью, попытки покушения на Уоллис так и не случилось[725], хотя серия анонимных писем от австралийца, обещавшего найти ее во французском убежище и убить, заставила Германа Роджерса вооружиться и держать пистолет наготове у кровати. Однако куда больший резонанс вызвали юридические тонкости ее развода и его предполагаемая неправомерность. Законопроект, который мог бы немедленно утвердить decree nisi и положить конец домыслам, не прошел. В результате на несколько месяцев, до окончательного развода Уоллис и Эрнеста, оставалась лазейка: любой мог обратиться к Королевскому проктору и оспорить расторжение их брака.
В воскресенье, 6 декабря, Браунлоу представил ей ситуацию как она есть. «Я вижу лишь один способ остановить это неотвратимое падение в бездну. Ты должна порвать с Королем». Уоллис это не удивило; она и сама уже осознала эту суровую необходимость. Как она позже напишет, «поскольку он не хотел отказываться от меня, мне самой предстояло отказаться от него, причем так, чтобы у него не осталось иной возможности, кроме как принять мое решение». Она знала, что этот удар сокрушит его, но иного выхода не видела: «Дело было не только в моральных аспектах, касающихся его как монарха, – речь шла и о моем чувстве собственного достоинства». Последние недели и месяцы убедили ее: мир сначала с любопытством, а затем и с враждебностью взирал на нее. Если король Англии отречется ради нее, ее имя навсегда станет синонимом скандала. Оставалась лишь одна надежда: убедить Эдуарда, что «брак будет стоить не только трона… он потребует и жертвы в виде моей репутации»[726]. Грозные, торжественные вагнерианские аккорды, казалось, сотрясали воздух, предвещая ее личную, неминуемую гибель.
С помощью Браунлоу и Роджерса она подготовила текст заявления для прессы. Оно вышло кратким и, к сожалению, двусмысленным. В заявлении говорилось: «Госпожа Симпсон на протяжении последних нескольких недель неизменно стремилась избегать любых действий или предложений, которые могли бы ранить или навредить Его Величеству или трону. Ее позиция остается таковой и сегодня, и она готова, если такое действие разрешит проблему, выйти из ситуации, ставшей сколь несчастной, столь и невыносимой»[727]. Браунлоу полагал, что заявление нуждается в большей ясности, что необходимо настоять на том, что Уоллис ни при каких обстоятельствах не выйдет за Эдуарда. Но она, зная о все более нестабильном душевном состоянии короля, не решилась нанести удар с той фатальной определенностью, которую от нее требовали.
Как бы то ни было, письмо от нее достигло Эдуарда – то ли поздним воскресным вечером 6 декабря, то ли ранним утром понедельника. В нем Уоллис излагала свои соображения: «Я так не хочу, чтобы ты отрекался, – писала она, – ведь сам факт твоего [намерения] сделать это выставит меня в дурном свете перед всем миром, ибо скажут, что я могла этому помешать». Предложенный ею выход – поспешный и, прямо скажем, непродуманный – состоял в том, чтобы король повременил с отречением как минимум до октября 1937 года, им же самим оставаться порознь («О тайных [встречах] мы сможем договариваться через друзей»). Она не скрывала своего страха перед тем, что с ней станется, если Эдуард настоит на отречении, и взывала к его благоразумию: «Разве не лучше в перспективе не спешить, не быть эгоистом, а поддержать свой народ и пойти ради них на эту восьмимесячную жертву?» Болдуин был представлен в виде карикатурного злодея, обманувшего парламент заявлением, будто Уоллис стремится стать королевой[728]. Письмо завершалось словами: «У нас не будет счастья, и я боюсь, мир отвернется от меня, тогда как сейчас мы еще можем рассчитывать на сочувствие»[729].
На письмо Эдуард не ответил. Их следующий разговор состоялся по телефону в понедельник днем, когда она прочла ему свое заявление для прессы. Связь, «шумная и ненадежная» – какая очевидная символика! – донесла до него слова, которые глубоко его ранили. После долгого молчания он медленно проговорил: «Делай, как знаешь; это ничего не изменит». Она возразила, и на несколько мимолетных часов ее охватила иллюзия успеха; Браунлоу и вовсе полагал, что заявление либо разрешило кризис, либо, по крайней мере, приостановило его. Трудно не посочувствовать Уоллис, вспоминавшей: «ужасный груз спал с
