Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Эдуард обратил внимание: «Лицо [Болдуина] было тяжелым, восковым, безжизненным… Я понял, что это напряжение сказалось и на нем»[770]. Его же собственная бодрость, напротив, могла быть хорошо продуманным спектаклем – он лепил образ «несломленного, добродушного, хоть и своеобразного монарха», – но результат его удовлетворил. Он с удовольствием писал, что Болдуин на следующий день заметил на заседании Кабинета, «скорее озадаченно, чем с неодобрением», что «Король выглядел счастливым и веселым, словно предвкушал медовый месяц»[771].
Но именно Монктон оставил самое запоминающееся описание того вечера. Он назвал его «триумфом» Эдуарда, обрисовав картину: «В той тихой комнате, отделанной панелями, он сидел во главе стола, юное лицо, улыбка, здоровый цвет лица – разительный контраст с мертвенной бледностью остальных; он оживленно поддерживал беседу и заботился о комфорте гостей… Я сидел рядом с [Берти], и в какой-то момент ужина Герцог повернулся ко мне и произнес: “Ты только взгляни на него. Мы просто не можем его потерять”. Но мы оба осознавали: ничто уже не могло его остановить»[772].
То было великолепное, почти отчаянное представление, раскрывшее всю мощь обаяния и уверенности, на которые Эдуард был способен, когда прилагал к тому волю, – качества, почти недосягаемые для прочих. По завершении трапезы он повернулся к Пикоку в гостиной с видом триумфатора и, точно артист после сорванных оваций, бросил: «Ну как?» Пикок смог лишь заверить его в поистине «поразительной работе». Именно в стенах той же гостиной, всего два дня спустя, ему предстояло подписать документ о собственном отречении.
13
Трагический провал
«Палата общин мертва, оцепенела в ожидании» – так записал Гарольд Николсон в своем дневнике в среду, 9 декабря. Теперь отречение Эдуарда казалось неизбежным – исход, которого все одинаково страшились и с которым смирились. О каннской миссии Годдарда знали немногие, но это уже не могло ничего изменить – слишком поздно. Впервые английский монарх добровольно слагал с себя венец, сделав выбор в пользу женщины, ставшей его наваждением, предпочтя личное счастье долгу перед нацией. Это был акт высшего эгоизма, продиктованный одержимостью и фиксацией на несчастной Уоллис. Ее попытки расстаться с ним, пусть и безуспешные, говорили в ее пользу; иное дело – переданный Дагдейлом ночной разговор с королем: стоило Эдуарду намекнуть, что он, возможно, не станет тем мультимиллионером, каким хотел бы быть после отречения, как из Канн донесся «резкий, скрипучий голос, извергающий поток брани с густым американским акцентом»[773].
Денежный вопрос занимал и Эдуарда, и Уоллис как во время его правления, так и после. Пикок встретился с королем в среду в 9 утра, и монарх, несколько неправдоподобно, заявил, что «спал хорошо». Пикок настоял на том, чтобы он не делал ничего, что могло бы помешать разводу миссис Симпсон, и события дня подтвердили: совет был дельный. Ему также предстояла неприятная обязанность, как официальному лицу, обсудить с Эдуардом его денежные дела. К моменту отречения состояние короля, как говорили, составляло чуть более миллиона фунтов в виде наличных и вложений. Для любого другого в Англии этого хватило бы на вечную роскошную жизнь для себя и близких. Но Эдуард, как и после смерти отца, чувствовал себя обделенным, считая наследство недостаточным. Подобно многим богачам, он убедил себя в собственной бедности и недвусмысленно дал понять: одним из условий его тихого отъезда из страны станет финансовое урегулирование, подобающее его статусу – буквально королевский выкуп.
Когда Пикок утром предстал перед Болдуином, Саймоном и остальными, он принес неутешительную весть: Эдуард тверд в своем решении уйти. Это известие подтолкнуло Кабинет, где заправлял человек Бивербрука, Хор, опубликовать официальное заявление, полное сожалений – «Министры с трудом верят, что решение Вашего Величества бесповоротно…», – и в последний раз воззвать к королю с мольбой одуматься. Болдуина все еще сбивало с толку необъяснимое поведение Эдуарда накануне. Хор же полагал, что эта последняя, тщетная попытка премьера повлиять на короля была продиктована исключительно его моральными терзаниями. Как он заметил о Болдуине, «СБ не простил бы себе, если бы Кабинет не предпринял этой последней попытки»[774]. И вот тут разговор неминуемо свернул на деньги. Где грязь, там и деньги.
По общему мнению политиков, как сообщал Пикок, звучал приговор: «Если Его Величество осмелится явить миру миссис С. или иным поступком подчеркнуть эту связь до принятия Закона о Цивильном листе, он не увидит ни гроша – парламент заблокирует билль»[775]. Саймон видел выход в том, чтобы дать Уоллис почувствовать риск финансового краха – и призрачность развода, – чтобы склонить ее к бегству, а короля – отвратить от отречения. Увы, было уже поздно. Обещанные Хардингом 25 000 фунтов в год так и остались обещанием, хотя и вошли в итоговое соглашение об отречении, но Болдуин трезво оценивал шансы на то, что парламент согласится на пожизненное содержание Уоллис из средств налогоплательщиков – они стремились к нулю. Сама идея, что Уоллис будет жить за счет казны, казалась кощунственной. Жена Томми Дагдейла, Нэнси, выразила общее негодование, написав: «Ни пенни государственных денег бывшему королю по Цивильному листу… Пусть Королевская семья… сама раскошеливается на содержание своего брата»[776].
Именно с этим намерением Монктон и Пикок направились с визитом к Берти на Пикадилли, 145, в среду утром, чтобы выторговать для Эдуарда по возможности лучшие условия. Герцог Йоркский согласился сохранить за братом королевский титул и право пользования Фортом Бельведер в случае его возвращения в Англию, а также обещал обсудить финансовые вопросы с Эдуардом на следующий день. Монктон и Пикок, исполненные гордости, восхваляли способности к дипломатии и такт друг друга. Знай они о событиях, разворачивавшихся в тот же час в стенах Верховного суда, их самодовольство, вероятно, испарилось бы вмиг.
Фрэнсис Стивенсон, пожилой судебный клерк из захолустного Илфорда, что в Эссексе, казалось бы, был последним человеком, способным дать ход официальному расследованию дел короля и его возлюбленной. Однако 9 декабря именно он бросил вызов королевскому дому, подав в Верховный суд иск, требуя аннулировать предварительное решение о разводе Уоллис, вынесенное в Ипсвиче 27 октября. Основанием для иска Стивенсон назвал сговор. В иске, где Уоллис названа
