Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Верность друга отозвалась теплом в сердце Эдуарда, но предложение Черчилля он отмел, не колеблясь. Поскольку его решение – жениться на Уоллис любой ценой – «оставалось неизменным и, как он заявил, непреложным»[705]. И хотя Черчилль еще лелеял слабую надежду, что личный призыв способен переломить ситуацию, он в глубине души понимал: «никакие человеческие усилия не в силах изменить ход событий»[706]. Это, однако, не помешало ему на следующий день предпринять шаг, который он расценивал как акт мужества, верности своим принципам, невзирая на личные жертвы, сопряженные с этим поступком.
Оправившись от горечи поражения с «Биллем о разводе Симпсон», Болдуин к понедельнику вновь обрел душевное равновесие, чему немало способствовали полученные им слова поддержки. В утренней беседе с Лэнгом он уподобил себя «пастушьей собаке на состязаниях, которой необходимо загнать единственную овцу в узкие ворота»[707]. Депутат Гарольд Макмиллан, оставивший пост правительственного организатора, выразил Болдуину «свое глубокое восхищение его умелым управлением нынешним конституционным кризисом», заверил в поддержке и заявил, что «малейшая слабость в данный момент станет сокрушительным ударом по устоям христианской морали, уже серьезно подорванным за последние годы». Леди Вайолет Бонэм-Картер, дочь лорда Асквита, написала Болдуину, чтобы выразить признательность за его действия, пообещав, что «все защитники благопристойности в стране солидарны с вами», и добавила: «[Я] благодарю Небеса за [моего отца], что ему не выпала ваша миссия. Но я также благодарю Небеса, что именно вы здесь, чтобы выполнить ее»[708][709].
Его также воодушевила уверенность в том, что никакие ростки «Королевской партии» не находят благодатной почвы в обществе. Пусть консервативный депутат сэр Реджинальд Блейкер и клялся на уикенде, что многие в его партии готовы отстаивать короля, а Daily Mail опубликовала открытым письмом лорда Ротермира, воспевающим «превосходные» качества монарха, эти заявления оказались лишь одиночными искрами, бенгальскими огнями, нежели тем всепоглощающим пожаром, которого он опасался. Избиратели, особенно из рабочей среды, наотрез отвергали саму мысль, что дважды разведенная женщина – да еще и американка, в довершение всех бед – станет их королевой; как метко подметил Макдональд, общественное мнение оказалось исполнено «здравого смысла и праведного негодования»[710]. Лео Эмери в своем дневнике от 7 декабря отметил: «Страну все глубже потрясает мысль, что Король колеблется между долгом перед Троном и своей привязанностью к женщине, прямо скажем, не первого сорта»[711].
Были моменты, особенно после провала предложенного им билля, когда Болдуин считал свою отставку неизбежным следствием кризиса, но теперь, к понедельнику, он понял – двухдневный перерыв стал его спасением. Когда его друг Г. М. Янг сказал: «Полагаю, вы были единственным человеком в пятницу, кто знал, что палата общин будет думать в понедельник», Болдуин ответил: «Я всегда верил в выходные. Но как [политики] это делают, я не знаю. Полагаю, они разговаривают с начальником станции»[712].
Итак, премьер-министр предстал перед палатой общин в настроении куда более бодром, нежели можно было ожидать, отвечая на заранее оговоренный вопрос Эттли о положении дел короля[713]. Он заявил, что правительство не торопит Эдуарда, но тот, конечно, понимает, сколь пагубно любое промедление. Далее он заверил палату, что «кроме вопроса морганатического брака, правительство советов не давало, беседы были личными и неофициальными… [Его Величество] впервые сообщил мне [несколько недель назад] о намерении жениться на миссис Симпсон, как только она разведется»[714]. В заключение премьер-министр от имени палаты выразил «глубокое и исполненное уважения сочувствие Его Величеству в этот трудный момент»[715].
Аплодисменты палаты проводили Болдуина на место, и тут же поднялся Черчилль, раздраженный и готовый задать свой вопрос. Он словно не слышал речи Болдуина, проигнорировав его дежурные слова сочувствия, за что и был немедленно наказан гулом неодобрения. Сосед по рядам пытался отговорить его от опрометчивого шага, но Черчилль резко отрезал: «Я не боюсь этой палаты. Когда я вижу свой долг, я говорю прямо, не виляя»[716]. В третий раз за последние дни он попытался настоять на том, чтобы «никакое непоправимое решение не принималось до тех пор, пока палата не получит полного отчета», но гнев и враждебность, встретившие его слова, не позволили ему договорить. Со всех сторон его осаждали выкрики «Нет!», «Довольно!», «Обманщик!», и даже обычно невозмутимый Черчилль на мгновение растерялся, прежде чем рявкнуть в ответ: «Если палата отказывает мне в праве голоса, тем значимее станут любые мои слова, которые я еще найду нужным произнести!»[717]. Он остался стоять в одиночестве, силясь перекричать нарастающую какофонию, но шум лишь усиливался, пока, наконец, спикер не объявил, что дальнейшее выступление невозможно. Именно тогда Черчилль, измотанный и разочарованный, как ему виделось, упрямством всех сторон конфликта и в гневе от столь неприязненного приема, окончательно вышел из себя и, потеряв контроль, выкрикнул Болдуину обвинение: «Вы не успокоитесь, пока не сломаете его, так?!»[718].
В гневе покинув зал заседаний, Черчилль вскоре осознал, что его столь незрелый политический демарш имел катастрофические последствия – как для его попыток защитить короля, так и для его карьеры, которую, как он мрачно обронил в разговоре с Дэвидсоном мгновения спустя, теперь считал законченной. The Times, издание, отнюдь не склонное к лести в его адрес, охарактеризовала произошедшее как «самый поразительный парламентский отпор в Новейшей истории»[719]. Соратники отвернулись от Черчилля с поразительной быстротой. Бутби, не стесняясь в выражениях, обрушился на него: «Вы нанесли Королю удар, как в стенах палаты, так и за ее пределами, удар куда более ощутимый, чем мог бы нанести Болдуин… и все это – без малейшего совета с кем-либо из ваших ближайших друзей и сторонников… События сегодняшнего дня заставляют тех, кто предан Вам лично, усомниться в возможности и впредь слепо следовать за Вами… ибо никто не может быть уверен, куда, в конце концов, заведет нас эта слепая вера»[720].
Черчилль, словно изгнанник, покинул палату, в то время как положение Болдуина, столь зыбкое в последние дни, месяцы и годы, в одночасье укрепилось, как никогда за все время его премьерства. Доусон писал, что «[его речь] стала ошеломительной демонстрацией его силы и полным разгромом Уинстона»[721]. Джордж Ламберт, экс-лидер либералов, выразил всеобщий восторг палаты общин, спросив: «Осознает ли премьер-министр, сколь глубокую симпатию испытывают к нему все фракции палаты?» Его слова были
