Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
По окончании заседания Монктон был приглашен в кабинет канцлера казначейства Чемберлена, чья утренняя благосклонность, однако, испарилась без следа. Смущала ли его совесть подобная метаморфоза? Если и да, то ничто этого не выдавало. Он объявил, что «Билль о разводе Симпсон» более не может быть принят, поскольку «[он] похож на сделку в ситуации, где никакой сделки быть не может, второй же билль оскорбит нравственные устои нации, неминуемо вызовет отпор и затяжные дебаты, а следом – грубые инсинуации»[697]. К тому же, подчеркнул он, продолжающаяся неясность бьет по финансовому благополучию страны. Затем, с легкой провокацией в голосе, Чемберлен поинтересовался у Монктона, как, по его мнению, король воспримет столь печальные известия. Юрист, однако, не поддался на провокацию, ответив сдержанно: «Я не вправе предсказывать реакцию Его Величества, но полагаю, что он сочтет необходимым взять паузу для консультаций, понимая, что разногласия неизбежны». Он также отметил, что король «неизбежно будет глубоко огорчен» и что решение полукабинета означает затягивание кризиса на недели, а не на дни, вопреки оптимистичным прогнозам Болдуина, надеявшегося на разрешение ситуации к Рождеству.
Покидая кабинет, Монктон, не скрывая своего разочарования, поделился с Хорасом Уилсоном: «Вся эта ситуация до боли напоминает мне рассказ о двух солдатах, возвращавшихся из Пашендейля в отпуск. Их косили пулеметы, накрывала артиллерия, они тонули в окопах, полных ледяной воды, и в довершение всего – заблудились в этом аду. И тогда один из них, как гласит история, сказал другому: «Билл, я, конечно, не раз говорил, что ситуация поганая, когда она такой вовсе не была, но теперь я знаю – ситуация поганая»». Монктон устало резюмировал: «Полагаю, премьер-министр и его коллеги, которым он, несомненно, пересказал эту историю, оценили ее уместность»[698].
Надежды Монктона и Болдуина на более теплый прием на вечернем заседании Кабинета министров разбились в прах. Даже Дафф Купер, до сих пор державшийся в стороне от явной критики Эдуарда, был шокирован предложением Болдуина. Как он заявил, «это было катастрофическое предложение… [Оно бы] ввело в действие закон, который, согласно действующему законодательству, узаконил бы прелюбодеяние, чтобы ускорить его уход», а также лишил бы Эрнеста Симпсона его прав. (Купер, по-видимому, не знал о финансовой сделке, которая была согласована, в соответствии с которой все издержки Симпсона, публично присужденные ему, впоследствии были тайно возмещены.) Измученный Болдуин не без сарказма заметил: «Король будет разочарован. Он так хотел жениться на Новый год». Купер сетовал на раздражающую легкомысленность Болдуина, его стремление поскорее покончить с отречением, не видя в нем трагедии. Премьер, казалось, не осознавал беспрецедентности и сложности ситуации. Когда Купер вышел с Даунинг-стрит после провала «Билля о разводе Симпсон», его встретил тревожный, ставший уже обыденным, клич: «Мы хотим Короля Эдуарда! Политиков – долой!»[699].
Когда Монктон, не скрывая досады от исхода дела, передал ему роковые новости, Эдуард вспыхнул гневом, хотя и попытался позже прикрыть свое смятение маской «философа». Но и он не мог скрыть, «сколь глубоко было разочарование». Вину он возлагал на Болдуина – тому предстояло держать ответ перед палатой общин в понедельник, 7 декабря, информируя парламент о сложившейся ситуации. Король настаивал, что, несмотря на заверения премьера об отсутствии давления с целью отречения, «давление все же оказывалось, пусть и незримое, но неотвратимое, подобно тискам, что, сжавшись, уже не ослабляют хватки». Он обличил «конституционную риторику, что лишь фикцию власти оставляет королю», и в отчаянии резюмировал: «Как же беззащитен монарх в противостоянии с хитроумным премьером, за которым – вся мощь современного государства»[700]. И мысль, что Болдуин, возможно, бился изо всех сил, чтобы помочь, а не помешать его желаниям, так и не пришла ему в голову[701].
Вечер воскресенья Монктон провел за ужином с Алеком Хардингом, пытаясь понять, что еще можно исправить после крушения надежд тем днем. Хардинг, поглощенный плетением интриг против своего венценосного нанимателя, остался безучастен к краху «Билля о разводе Симпсон». Его жена писала, что билль можно было рассматривать двояко: «как простой гуманитарный жест по отношению к человеку, который уже немало настрадался; или как награду за отказ от престола, нации и империи – брак в особо привилегированных обстоятельствах». И если чувства самого Хардинга в этом резюме и сквозили двусмысленностью, то итоговый вывод Хелен не оставлял сомнений в его убеждениях: «Основа позиции короля Эдуарда на протяжении всего кризиса заключалась, конечно, в том, что он просит лишь о том же праве, что даровано его подданным; однако в глубине души он жаждал особого к себе отношения»[702].
В одном Монктон и Хардинг сошлись безоговорочно: отречение Эдуарда – дело решенное. Теперь важно было представить это решение как разумное, достойное, продиктованное заботой о стране, а не личным капризом. Хелен писала, что «к тому времени стало очевидно, что только так можно спасти этого человека от полного морального краха». Впервые зашел разговор о деньгах. Хардинг назвал сумму в 25 000 фунтов годового содержания как приемлемую компенсацию для бывшего короля. Для сравнения: Эдуард уже платил Уоллис «щедрые»[703] 6000 в год еще в 1935-м и одарил ее драгоценностями на сто тысяч к 1934-му. Правительство отвергло эти 25 000 как «неприемлемые», но цена тихого отречения Эдуарда впервые была названа.
Единственным, кто еще цеплялся за надежду удержать Эдуарда на троне, даже когда сам король, казалось, махнул на это рукой, оставался Черчилль. В то воскресенье он провел совещание со своими соратниками Арчибальдом Синклером и Бутби, и горькая истина стала очевидна: король уже не в силах противиться воле Болдуина и его Кабинета министров. И тогда они выработали последний план: если король выступит с публичным заявлением, выразив готовность подчиниться совету Кабинета относительно брака с Уоллис, это, возможно, даст ему передышку – отсрочку как минимум на четыре месяца, до завершения ее развода, а быть может, и бессрочную отсрочку рокового решения. Правительства приходили и уходили, общественное мнение – вещь изменчивая. Черчилль, не теряя надежды, написал Эдуарду прямо: «Единственный путь для Вашего Величества сохранить корону – это если Вы согласитесь подписать заявление следующего содержания: “Король не
