Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
В то же время извечный противник Черчилля и Бивербрука стал ощущать нарастающее напряжение. Болдуин, совершив редкую для него ошибку, рискнул собственным премьерским постом, пытаясь склонить Кабинет министров к поддержке «Билля о разводе». Позже Эдуард написал об этом от природы осмотрительном человеке: «Я так и не смог понять, что заставило его дать столь великодушное, но столь же неосмотрительное обещание». Немалая часть Кабинета, движимая религиозными убеждениями, выражала категорическое неприятие развода, и создавалось впечатление, что Болдуин взял на себя обязательство, которое ему не по плечу. Монктон, однако, не спешил разделять столь пессимистичные прогнозы, полагая, что Болдуин не давал никаких нерушимых клятв: «Конечно, ни король, ни я не придавали этому особого значения в тот момент»[686]. Эта неопределенность и должна была стать его «палочкой-выручалочкой».
Субботним вечером 5 декабря Форт Бельведер принял и Черчилля, и Болдуина. Разговор Эдуарда с первым был посвящен, главным образом, заявлению для печати, что готовилось к публикации на следующий день. Черчилль особо выделял заключительные строки, видя в них ключевой момент; в них он открыто возражал против конституционных мотивов, что лежали в основе обсуждения будущего Эдуарда, и недвусмысленно намекал на сговор. Вот как он выразил свою позицию: «Ни о каком конфликте Короля с Парламентом не может быть и речи. Парламент не был ни спрошен, ни поставлен в известность. Вопрос лишь в том, отречется ли Король, повинуясь совету своих нынешних Министров. Подобный совет суверену в парламентской истории еще не давался»[687]. Эдуард был тронут до глубины души, но не готов уступить. И неизбежный, словно смерть и налоги, визит премьер-министра закономерно продолжил эту тягостную вечернюю вакханалию.
Сколь бы напряженной ни была встреча короля с Болдуином и неизменным Монктоном, она все же завершилась достижением компромисса. По свидетельству премьер-министра, Эдуард был «как никогда спокоен, рассудителен, вникал в каждую деталь и умело аргументировал свою позицию… Едва ли кто справился бы с этим лучше»[688]. И вот, к облегчению Болдуина, король заявил о готовности отречься, но при условии, что парламент примет «Билль о разводе Симпсон» наряду с «Актом об отречении». Премьер-министр дал согласие. На экстренном заседании Кабинета министров, созванном на следующий день, он торжественно возвестил: «Король приносит великую жертву во имя отечества. С юных лет, с тех пор как он стал принцем Уэльским, он неустанно служил народу, и, смею полагать, вправе просить народ об освобождении от бремени власти в сложившейся ситуации».
Та встреча, как позже оба признавали, была исполнена чувств, превосходящих всякие ожидания. Сын Болдуина, Оливер, поведал Гарольду Николсону, как те вдвоем удалились в парк Форта и как по возвращении в библиотеку премьер-министр, подавленный тяжестью момента, попросил виски с содовой. Когда напиток был подан, он, «неловко и неумело», словно пересиливая себя, поднял бокал за своего монарха: «Что ж, Ваше Величество, что бы ни случилось впредь, моя супруга и я желаем вам всецелого счастья»[689]. Эта непритязательность и искренняя доброта, исходившие от этой отеческой фигуры, оказались слишком пронзительны для Эдуарда – его захлестнули слезы. Болдуин, в знак солидарности с горем монарха, также не устоял перед нахлынувшими чувствами. Некоторое время они провели вместе, в тишине, нарушаемой лишь всхлипываниями и приглушенным звоном бокалов, пока Болдуин, взяв себя в руки, не осушил свой виски и не вернулся в суетный Лондон. Государственные дела не ждали.
Ужас, терзавший Эдуарда, как и предвидел проницательный Уилсон, был пронзителен в своей простоте: не стать отверженным скитальцем, бывшим королем без страны и подданства. Негласно подразумевалось, что отрекшийся от престола король не может продолжать жить в стране, которой некогда правил, и ему представился ужасный сценарий, в котором он теряет корону, возлюбленную и свой статус, оказываясь обреченным скитаться по Европе месяцами, если не годами. Болдуин заверил, что приложит все усилия, чтобы смягчить «возможные шероховатости», и, возможно, впервые за все время кризиса все трое ощутили, что действуют заодно. Даже тревожный сигнал, прозвучавший вечером – предупреждение Невилла Чемберлена о зафрахтованных для Эдуарда самолетах, готовых вылететь в Цюрих, оказался быстро улажен: вылет отменили. И хотя неясно, был ли заказ самолетов паническим порывом Эдуарда или лишь слухом, пущенным перепуганным придворным[690], но в зловещей атмосфере тех дней казалось уместным даже то, что внезапное исчезновение монарха за границей – вполне вероятный сценарий.
Наутро Болдуин созвал обещанное заседание Кабинета министров. Он начал с того, что напомнил собравшимся – примерно половине обычного состава Кабинета – о «чрезвычайной важности» их собрания, а затем описал ситуацию, разрешение которой, как он в частном порядке выразил уверенность, уже не за горами. Он особо отметил, что «Король убежден, что в этом браке поставлена на карту его личная честь, и ничто не заставит его отступить», и заверил, что Эдуард не хочет раздора в стране и готов добровольно отречься, как только необходимые билли[691] будут приняты. Саймон и Чемберлен поддержали премьера, подчеркнув, что это – разумный компромисс, где каждая сторона получает свое.
Болдуин, подытожив разговор, поспешил к королеве Марии, чтобы сообщить ей о положении дел. Ее ответом, как говорят, стали слова: «На моих глазах рушится мир – мир, что я строила всю жизнь»[692]. Берти, в преддверии грядущего, писал ей накануне, изливая свой ужас: «Это страшное потрясение для всех нас, но для Вас оно невыносимо, ведь Дэвида готовили к этому высокому предназначению, а он в одночасье готов от всего отказаться. Я раздавлен мыслью о том, что ждет меня впереди, но с Вашей опорой я знаю, что выдержу. Грядут тяжелые времена для всех нас, по крайней мере, пока не схлынет волна потрясения. Не могу поверить, что Дэвид покидает нас»[693]. Мария разделяла его неверие, но к нему примешивался и гнев.
Покинув Даунинг-стрит, премьер-министр Болдуин, казалось, сохранял оптимизм. Встретив Монктона, он пообещал сообщить о решении Кабинета министров позднее. Однако по возвращении его ждало разочарование: Кабинет отверг предложенный законопроект. После «необычайно тягостного обсуждения», как позднее вспоминал Оливер Болдуин, было решено, что билль неприемлем ни с юридической, ни с этической точек зрения, ибо он скорее напоминал тайную сделку между узким кругом лиц, нежели акт, одобренный парламентом. В этом вопросе
