Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Ставки в этой игре были непомерно высоки, но именно она давала шанс уладить дело раз и навсегда, получив санкцию парламента. Монктон выразил эту надежду так: «Это действие положит конец серьезнейшей конституционной коллизии, затрагивающей весь мир, и не оставит ни тени недомолвок, ни малейшего повода для новых скандалов»[670]. Уилсон согласился, что они ни в коем случае не желают, чтобы неустроенный Эдуард «маялся без дела по Европе целых четыре месяца, ибо это чревато неисчислимыми возможностями для пагубных деяний»; как он выразился, с поистине героическим самообладанием, «тут [возникла] неразбериха, и английский способ справиться с ней [заключается] в том, чтобы тщательно расчистить ее как можно скорее»[671].
Преимущество плана Монктона было и в том, что он мог представить его как собственную инициативу, тем самым ограждая от конфуза членов Кабинета и двора в случае неудачи. В личном плане это избавляло его от страха перед худшим: отречение свершится, а женитьба Эдуарда на Уоллис так и не состоится, если развод по какой-то причине не будет оформлен, и она останется женой Симпсона. В действительности Монктон был ближе к позиции Болдуина, чем думал Эдуард – «Нет сомнений, что ему были бы обеспечены достойное содержание и титул, прояви он готовность уйти незамедлительно»[672], – но двигало им не столько стремление поскорее положить конец этой комедии, сколько искреннее желание оградить друга от новых унижений и вторжения в его личную жизнь.
Уилсон, Аллен и Дагдейл признали, что в сложившейся безвыходной ситуации, когда выбирать приходилось между плохим и худшим, план Монктона – наиболее элегантный путь к отречению. Но оборотной стороной медали был риск: вовлечение парламента в столь деликатный вопрос могло спровоцировать падение правительства. Монктон сообщил, что Болдуин, сторонник «Билля о разводе», заявил о готовности «уйти в отставку, если не сумеет убедить своих министров»[673]. На этот риск, сколь велик он ни был, пришлось пойти.
Вернувшись с ланча на Даунинг-стрит, Уилсон поспешил узнать мнение коллег, и оно оказалось на редкость обнадеживающим. Саймона, поначалу отвергавшего эту идею, убедили доводы генерального атторнея, доказавшего, что прямой путь через бракоразводный процесс невозможен, и возобладала общая мысль: «Коль скоро дело делать, то лучше не мешкая». Особую тревогу вызывала перспектива затянувшегося междуцарствия, когда, по словам Уилсона, «трон, в облике бывшего владельца, вновь станет приманкой для прессы и всеобщего внимания»[674]. Было решено, что Болдуин соберет Кабинет, особенно тех, кто мог проявить упрямство, в воскресенье, шестого декабря, чтобы определить дальнейшие действия. Монктон, разумеется, должен был присутствовать. Казалось, что долгожданная развязка уже не за горами.
Весть от Бивербрука, принесенная субботним утром в его квартиру в Морпет-Мэншнс, была краткой и удручающей: «Наш петух не клюет»[675]. Политик был сбит с толку. Накануне вечером он отправил Эдуарду оптимистичную записку, докладывая «новости со всех фронтов», включая радостное известие: «Никто не угрожает королю… его просьба о времени будет удовлетворена… Никакого решения или билля до Рождества – скорее, к февралю или марту»[676]. Используя военные образы – «успешное продвижение по всем фронтам открывает перспективу… концентрации крупных сил в поддержку короля», – он предлагал тайный визит (вероятно, для свидания) миссис Симпсон, подчеркивал верность премьер-министра Северной Ирландии сэра Джеймса Крейга и превозносил себя как «боевого тигра… преданного тигра – редчайшей породы»[677]. Теперь же этот «большой хищник» сидел напротив, и от его былого рыка не осталось и следа.
Надежда Бивербрука на то, что Эдуард все же одумается и спасет корону, улетучилась. Он с самого начала настаивал на немедленной высылке Уоллис, веруя, что в ее отсутствие он сломит волю короля – трагический просчет. (Впоследствии, в машинописной версии мемуаров, он заменил жесткое «использовать отъезд миссис Симпсон» на более уклончивое «затягивать время».) Между ним и Черчиллем разгорался «спор о взглядах» на дальнейшую стратегию. Бивербрук, осознавая незыблемость позиций правительства, настаивал на соглашении с ним, но, как он писал, «Черчилль был готов бросить вызов исполнительной власти»[678]. После его прямого предупреждения политику: «Вам не избежать поражения в любом противостоянии с правительством, и даже в случае победы она не принесет плодов», последовало то, что он дипломатично назвал «столкновением мнений и политических курсов». Магнат все еще лелеял план: уговорить миссис Симпсон отказаться от брака, сохранив Эдуарда на троне, чтобы в будущем поквитаться с Болдуином; Черчилль же упорно стремился выиграть время и добиться воссоединения Эдуарда и Уоллис.
Согласия между ними не было. Когда Черчилль зачитал подготовленное им заявление для прессы, полное эмоциональной риторики и пафоса – «Я молю о времени и терпении… Если отречение будет насильственно исторгнуто, совершенная несправедливость падет тенью на страницы будущей британской истории», – издатель остался невозмутим, несмотря на неискреннее[679] заверение Черчилля в том, что брак «еще может расстроиться по разным причинам»[680]. Бивербрук покинул Морпет-Мэншнс, «дав ясно понять, что их пути расходятся, и что он более не намерен участвовать в тщетной попытке противостоять правительству»[681]. Таков был бесславный конец его самопровозглашенной миссии «верного слуги короля». Его прощание, жест отчаяния, выразился в кратком: «Не судьба». Позже он вздыхал: «Я понял, что выбыл из игры. Для меня все было кончено»[682]. Остаток кризиса отречения он провел «в унынии и разочаровании»[683], сажая деревья в саду своего поместья в Суррее.
Мечта о «Королевской партии» рассыпалась в прах. Вину за крах он, разумеется, возложил не на себя. Позднее, в мемуарах, он оправдывался тем, что «следует учитывать слабость натуры и порочные наклонности короля… Он был всецело порабощен миссис Симпсон и зависел от ее благосклонности или гнева в каждом, даже самом малом, деле»[684], – хотя впоследствии, словно спохватившись, вычеркнул эти строки из печатной версии, но они и поныне хранятся в рукописи среди его личных бумаг.
Вопреки всему Черчилль все же обнародовал свое заявление, направив его как премьеру, так и прессе. Эдуард впоследствии воздал должное его труду, назвав речь «мастерским и беспристрастным изложением, убедительно и достойно представившим дело», и признал: «В иных
