Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Монктон, с присущей ему деликатностью, разъяснил, что надеждам короля не суждено сбыться. Развод Уоллис не вступит в законную силу ранее конца апреля, и сохраняется риск того, что некие силы, движимые собственными интересами, обратятся к Королевскому проктору до истечения этого срока, во всеуслышание заявив о греховной связи между ней и Эдуардом еще до подачи прошения о разводе. В случае же отречения Эдуарда развод и вовсе мог оказаться под вопросом, или, как выразился Монктон, они будут «обречены на все тяготы, что обрушиваются на тех, кто оказывается в центре столь громкого скандала»[664]. Но даже если развод состоится, королю, будь он на троне или нет, не суждено соединить свою жизнь с Уоллис ранее, чем развод обретет законную силу, что, по его словам, станет «тяжелейшим испытанием для двух людей, уже прошедших через огонь и воду». В отчаянии Эдуард вопросил: «Что же тогда можно сделать?»
Монктон выдержал его взгляд. Пройдя офицерскую службу в огненном горниле Ипра в 1917–1918 годах, он увидел мир, несравнимый ни с чем прежде виденным, мир, где смерть, ужасающая и бессмысленная, стала привычным фоном, как грязь и полчища крыс, осаждавшие солдат в их бесконечных страданиях. И все же, даже в этих нечеловеческих условиях, он не только сохранил человечность и чувство юмора, но и сумел привнести луч надежды и сострадания в окопную жизнь своих солдат, будь то забота о своевременной выдаче утреннего пайка сигарет или простое участие и слова утешения. Один из его товарищей заметил: «В нем есть нечто особенное, то внутреннее спокойствие, что позволяет ему выстоять в любых испытаниях… [Он] человек исключительной силы и душевной отзывчивости»[665].
Именно с этим невозмутимым спокойствием, закаленным в огне войны, Монктон взглянул на своего друга-короля и произнес: «Кое-что, пожалуй, сделать можно».
11
«Поганая ситуация»
Ближе к концу шекспировского «Генриха IV, часть вторая» (Henry IV, Part II) разворачивается душераздирающая картина встречи Генриха IV с принцем Гарри, будущим наследником престола. Старый король, изнемогая на смертном ложе, принимает сына, но тот, прежде чем предстать пред отцом, дерзает примерить корону, тут же осознавая ее тягость. Обращаясь к ней, принц восклицает:
Заботы, сопряженные с тобою,
Все соки вытянули из отца.
Хоть высшей пробы золото твое,
Но для меня нет худшею на свете…
Получивший замечание от пробудившегося отца, принц спешит принести клятву верности. Генрих, тронутый раскаянием и смятением сына, из последних сил наставляет его на путь истинный. Отвергая корону как «символ захватной власти», добытую «путем окольным и кривым», он с пылкой надеждой уповает, что Гарри она перейдет «при лучших обстоятельствах, законней» и он вернет короне былое величие. Король завершает отеческое поучение мольбой: «Прости, о боже, // Мне путь, которым к власти я пришел, // И сыну в мире сохрани престол!»[666].
Эдуард, пусть и не самый начитанный среди монархов, из собственного, напряженного общения с Георгом V вынес понимание, что акт передачи короны – не просто формальность, но обряд, исполненный глубочайшего символизма. Он не только знаменовал закат одного царствования и восход другого, но и давал народу шанс заново осмыслить саму суть королевской власти, будь то власть короля или королевы. Добродетельный правитель был всеобщим любимцем, удостаиваясь звания «отца или матери нации», в то время как слабого государя терпели лишь в силу незыблемой традиции, но не питали к нему ни любви, ни доверия. Эдуард задолго до отречения предвидел, что потомки отведут ему место во второй категории. Власть никогда не была его заветной целью, но такова была его судьба. Не встреть он Уоллис, он, вероятно, правил бы до самой смерти, подобно отцу и деду.
До него на троне сменяли друг друга и немощные, и корыстолюбивые, и развратные правители, и период относительной стабильности и процветания, что наступил после его краткого царствования – вопреки надвигавшейся апокалиптической войне, – отнюдь не был исключительно заслугой его брата и племянницы. Однако еще никогда в истории английской короны монарх не отрекался от престола по собственной воле, добровольно слагая с себя бремя власти и ответственность перед народом. Как язвительно заметил Джон Саймон, те правители, что прежде были вынуждены расстаться с короной (Эдуард II, Ричард II), вскоре после этого, как правило, находили насильственный конец. Эдуард VIII взирал на свое положение с неприкрытым раздражением: «Королевская власть, пожалуй, единственное звание, от которого невозможно отказаться с достоинством и уверенностью, что мотивы твои будут поняты»[667], – негодовал он, – но при этом в глубине души прекрасно осознавал, что, сложив с себя корону, он неминуемо утратит любовь и поддержку нации. Доверяя Монктону организацию отречения, он питал тщетную надежду сохранить хоть толику достоинства и не быть низвергнутым в бездну забвения.
Тем временем советник короля видел все трудности, с которыми столкнулся его друг. Он также, как никто другой, постигал капризную природу общественного мнения. Впоследствии он писал: «В промежутке между четвергом, 3 декабря, и воскресеньем, 6-го, страну захлестнула неудержимая волна сочувствия к монарху и горячее стремление во что бы то ни стало удержать его на троне». Он обладал редким даром – находить общий язык со всеми участниками драмы, буквально шел рука об руку с королем, не теряя при этом связи с чаяниями простого народа. Тактичность была его главным оружием. Именно он сумел убедить колеблющегося Болдуина в том, что визиты Черчилля к Эдуарду следует расценивать не как роковую ошибку, но как проявление мудрой государственной прозорливости. Как он выразился, «Король чувствовал, что, хотя открытого разлада между ним и его министрами нет, их интересы потенциально, увы, неизбежно расходятся»[668].
Тем не менее потребность в разрешении кризиса, способном удовлетворить как парламент, так и общественное мнение, становилась все более насущной. Монктон, чтобы представить свой план, уже обсужденный с Эдуардом ранее в тот же день, созвал на ланч 5 декабря Хораса Уилсона, королевского солиситора Томаса Аллена и личного секретаря Болдуина Томми Дагдейла. Король встретил его предложение с безграничной признательностью, нарекая его «спасательным кругом, брошенным через пропасть»[669], и Монктон питал надежду на столь же благосклонный прием со стороны своих влиятельных собеседников за обедом. «Заручиться их поддержкой, – размышлял он, – и Болдуин с Кабинетом последуют; далее же, снискать одобрение парламента не составит особого труда». Подспорьем служило доверенное Уилсоном знание, что парламент ждет ответа к понедельнику, 7 декабря, тем более что Палата лордов была спешно созвана на этот день.
Поэтому Монктон подошел
