Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Удовлетворенный Монктон заметил: «Ах, вот так-то лучше!» Однако у Эдуарда на миг мелькнула шальная мысль: выйти из машины и обратиться к толпе с речью прямо здесь и сейчас. Позже он вспоминал об этой идее: «Лучи прожекторов на фасаде, одинокая фигура короля, взывающего к справедливости, – сцена могла бы получиться чрезвычайно эффектной»[615]. Но, скорее всего, по настоянию Монктона, на этот небывалый шаг – демонстрацию королевского смирения перед толпой – Эдуард не решился. Они вдвоем поехали дальше, в Форт-Бельведер, где Монктон не покидал короля до самой развязки кризиса. Это был не просто жест дружбы; прагматичный юрист понимал: сейчас его друг абсолютно один в своей «невыносимо одинокой битве»[616], и оставить его нельзя.

Форт Бельведер, который теперь сдается канадскому торговому магнату и его жене, – на самом деле место весьма примечательное. Этот форт расположен в Большом Виндзорском парке, недалеко от Саннингдейла. Изначально он был возведен в XVIII веке Генри Флиткрофтом как архитектурный каприз в палладианском стиле. В 1828 году Джеффри Уайетвилль, который также реставрировал Виндзорский замок, вдохнул в форт новую жизнь, расширив и перестроив. В 1929 году Георг V подарил форт своему сыну Эдуарду, тогда еще принцу Уэльскому. Уолтер Монктон описывал его как «причудливый загородный дом с башенками, временами напоминавший мне детскую игру в солдатики, ведь снаружи, вокруг ближайшей лужайки, шла невысокая зубчатая стена, а сквозь ее бойницы выглядывали маленькие пушки – трофеи былых войн»[617].

По преданию, Георг V недоумевал: «Зачем тебе это странный старый замок? Наверное, это все твои проклятые выходные». Однако для Эдуарда этот «странный старый замок» стал настоящим домом. «Я прикипел к Форту всей душой, как ни к одной материальной вещи, – признавался он, – возможно, потому, что он был в какой-то мере моим созданием». Правда, уединиться там было сложно – тонкие стены разносили любой громкий звук. И все же это был его личный бастион, место силы, прочно связанное с Уоллис и мечтой о «тихой, простой жизни», как однажды сказал Монктон. Теперь же, в последние дни его царствования, Форт превратился в его крепость; Эдуард находил, что его «военные» атрибуты делают форт «самой подходящей декорацией для короля, дающего свой последний бой»[618].

В пятницу, 4 декабря, общественная поддержка Эдуарда, к радости Бивербрука и Черчилля, внезапно пошла в гору. Фондовая биржа, лихорадившая с начала недели, успокоилась. Многотысячные толпы по всей стране спонтанно запели «За то, что он хороший парень» (For He’s a Jolly Good Fellow), размахивая плакатами: «Боже, храни Короля… от Болдуина!» У Букингемского дворца пожилые дамы выкрикивали: «Выпороть Болдуина! Долой епископов!», и, уже под конвоем, запели хором «Боже, храни Короля».

Даже бульварная пресса встала на сторону короля, не говоря уже о столь несхожих изданиях, как New Statesman и Catholic Times. Ситуэлл, наблюдая за происходящим, писал: «Глубоко укоренившаяся и доселе тлевшая притягательность монархии теперь видна в неожиданных уголках общества. Бесчисленные толпы любопытствующих, встревоженных, но глубоко тронутых подданных осаждали каждое здание, где мог появиться монарх, люди сбивались вместе и бродили по улицам, словно растерянные стада… В этом порыве не было места классовым различиям… Бедные и богатые, слившись в едином эмоциональном взрыве, демонстрировали схожую силу чувств – будь то сострадание, гнев или просто растерянность»[619].

Порой поддержка приходила с неожиданной и, возможно, сомнительной стороны. Освальд Мосли устроил шествие к Виктория-Парку в восточном Лондоне. Там Мосли, обращаясь к ликующей толпе – которая, по явно завышенным и пристрастным оценкам[620] газеты Crisis, издаваемой БСФ, составляла до 50 000 человек – заявил: «Пусть народ скажет свое слово… Не дозволим клике политиканов, лишенных народного мандата, принуждать Короля к отречению. Правительство, избранное для иного, ныне пытается совершить деяние, на которое его никто не уполномочивал, и чего народ Британии никогда не допустит. Посему я требую – вынести этот вопрос на суд нации!» Завершая свою речь, он провозгласил: «Сметем волей народа этих дряхлых женоподобных политиков из Вестминстера и дадим Британии правительство, которое будет действовать и сделает Британию снова великой!»[621].

Мосли, оппортунист не хуже, чем оратор, вероятно, примкнул к Эдуарду из соображений сугубого цинизма, как и многие другие демагоги. Поддержка была адресована именно королю, а не Уоллис – народное мнение отразилось в словах буфетчицы в интервью Associated Press: «Чем она лучше меня?» В хоре сторонников звучали голоса таких деятелей, как Уильям Джойс, известный как «Лорд Хо-Хо»[622], уверявший, что «в этом вопросе, как и во многих других, социалисты и консерваторы найдут общий язык», и величавший Мосли «первым человеком короля в стране»[623]. Наиболее прозорливые умы в фашистском движении понимали: ослабевший Болдуин, осаждаемый атаками Бивербрука, вот-вот падет, открывая дорогу популистской волне, способной смести все на своем пути. Развернись история по такому сценарию, и Риббентроп, вместо роли посмешища, возможно, и впрямь добился бы вожделенного английского союза, обещанного Гитлеру, с Мосли во главе правительства и Эдуардом, счастливо женатым на королеве Уоллис, готовым закрыть глаза на территориальные амбиции Германии.

Бивербрук, впрочем, верил в иной исход событий. Он был уверен, что «благодаря поддержке общественного мнения король сможет вновь заявить о себе в нужный момент»[624]. Он верил, что маятник качнулся в их сторону, благодаря поддержке Mail, News Chronicle – изданий, что, вопреки обыкновению, избрали мишенью критики Болдуина, своего давнего союзника, ощутившего себя, по словам Доусона, «преданным в доме друга»[625], и чья позиция, с их упорным стремлением к «морганатическому» компромиссу, была заклеймена как «особенно вредная», – и, конечно, Express. «Если общественное мнение удастся перетянуть на сторону короля, и если миссис Симпсон отступит, – писал Бивербрук, – Болдуин обнаружит, что его, казалось бы, неприступная крепость пала. Будущее манило обманчивыми перспективами. Победа казалась как никогда близкой»[626].

Вылитый лорд Коппер[627] – но лишь пока. Но за каждым проявлением лояльности следовал взрыв ужаса и неприятия. Письма «обеспокоенных граждан» хлынули к сэру Томасу Барнсу, Королевскому проктору, с мольбами расследовать спешный и странный развод Уоллис. Письмо Мэй Льюис, британки, живущей в Америке, стало типичным образчиком этих настроений: «Прошу Вас, сэр, вмешаться и не допустить вступления в силу сего постыдного деяния через положенный срок! Более гнусного примера “сговора” и тайных махинаций трудно сыскать… Король Эдуард водит дружбу с этой бесславной и бесстыдной Симпсон уже добрых десять лет… [Его] не следует упрашивать об отречении, его следует принудить к нему немедля! Мы вмиг найдем ему замену, ведь он позорит нас, а Симпсон следовало выдворить из страны давным-давно». В заключение праведно разгневанная Мэй заклеймила короля и его избранницу «объектами презрения, отвращения и, в некоторых ситуациях,