Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Освещение событий в газетах 3 декабря оказалось вполне предсказуемым. Впрочем, некоторое утешение приносило то обстоятельство, что столь ожидаемый выпад в The Times, по выражению Николсона, вышел «бессвязной и сумбурной мешаниной», поскольку Доусон писал его собственноручно. Нетерпение редактора, получившего наконец возможность открыто обрушиться на короля, вылилось в «смесь напыщенных и вымученных банальностей»[593], где конституционным последствиям уделялось куда больше внимания, нежели самой сути отношений. Прочие газеты, как отметил Николсон, писали «скорее с печалью, чем с гневом». Исключение составил лишь Express Бивербрука, полностью проигнорировавший эту историю. Более резкой критики следовало ожидать на следующий день. Тем не менее, когда Берти в тот день проезжал через вокзал Юстон, он, по собственному признанию, был «удивлен и потрясен, увидев, что стенды с Daily Press пестрели заголовками, набранными огромными буквами: КОРОЛЕВСКАЯ ЖЕНИТЬБА».

Потрясенный широкой оглаской событий, герцог Йоркский немедля направился к королеве Марии и обнаружил там брата в обществе Уолтера Монктона. Позже он описал Эдуарда как «в высшей степени возбужденного… [Он] заявил о намерении покинуть страну в статусе короля, сперва обратившись к подданным по радио, чтобы они сами решили, что делать дальше. К нему уже выехал премьер-министр… а королеве Марии Дэвид сказал, что не в силах оставаться королем в одиночестве и должен жениться на миссис С.»[594]. Можно лишь вообразить, какое уныние охватило Берти при этом «ужасном известии», усугубленное к тому же очевидно маниакальным состоянием брата.

Эдуард, по-видимому, совершенно не осознавал последствий своих действий. Незадолго до этого он писал матери, сообщая: «Я так счастлив и чувствую такое облегчение, что наконец смог поведать тебе свой чудесный секрет; мечту, о которой я так долго молился, чтобы она однажды стала явью. Теперь, когда Уоллис сможет выйти за меня в апреле, мне остается лишь определить наилучший план действий ради нашего будущего счастья и блага всех заинтересованных сторон». Полностью игнорируя ее вполне обоснованные тревоги, он завершал письмо словами: «Да благословит тебя Бог, дорогая мама, за всю твою нежность и понимание к твоему неизменно любящему и преданному Дэвиду»[595]. Это письмо – яркий пример того, как Эдуард предпочитал слышать лишь то, что ему хотелось. Неудивительно, что позже королева Мария с понятной усталостью говорила Уигрэму: «Не могу взять в толк, почему мой старший сын говорит о моей “нежности” к нему в это ужасное время, ведь я, как мне представлялось, была с ним предельно откровенна и пыталась выразить свое неодобрение, но, сдается мне, он никогда не слушал моих слов»[596].

Теперь фокус народного негодования сместился: главной мишенью стал сам Эдуард, в то время как отсутствующая Уоллис оставалась пока в тени. Хотя по улицам Челси уже разносилась ехидная детская песенка, переиначивавшая рождественский гимн: «Ангел-вестник нам поет, / Симпсон короля крадет!»[597], Николсон описывал гнетущую атмосферу в парламенте, указывая на «необузданный эгоизм короля», который «за восемь месяцев обратил в прах тот пьедестал народной любви, что сам же себе и воздвиг… Меня охватил сильнейший, кипящий гнев на короля». Его вердикт был неумолим: отречение стало фатальной необходимостью. «Все мы раздавлены стыдом и скорбью… – писал он. – Я и представить не мог такого исхода»[598].

Этому отчаянному хору вторил и Годфри Томас в письме королеве Марии: «Все слова меркнут перед тем смятением, что царит в моей душе, а сама мысль о последствиях этого шага леденит кровь. (Одно лишь слово “отречение” – как оно отвратительно чуждо английской истории!)». Обращаясь к матери короля, он аккуратно переводил стрелки на Уоллис: «Разве можно винить короля? В этой части своей жизни он будто находится под заклятием – но какой ответ придется держать этой даме, страшно вообразить». В заключение он добавил: «Эта трагедия сокрушила мое сердце… И вот теперь, когда грянул настоящий кризис… дверь для любой помощи оказалась наглухо заперта»[599].

В этот мрачный час лишь единицы сохраняли верность Эдуарду, хотя бы внешнюю. Так, либеральный политик Уолтер Пикок заверял короля: «Мы все с восхищением наблюдали, как Ваше Величество руководствуется здравым смыслом при исполнении своих обязанностей, отбрасывает устаревшие традиции и стойко защищает дело угнетенных»[600]. Впрочем, кого именно Пикок подразумевал под «угнетенными» – быть может, Уоллис, а может, и самого Эдуарда, – так и осталось неясным.

Лайонел Хэлси, тот самый, чью пенсию король хотел отменить, также счел нужным выразить свое почтение. «Осмелюсь набросать несколько строк, исполненных самого искреннего сострадания пред лицом ужасной трагедии, что обрушилась на нас… Душа моя болит так сильно, что слов не подобрать, при мысли о тех кошмарных днях, что выпали на Вашу долю… С того самого дня в 1919 году, когда Вы попросили меня поехать в Канаду, и доныне я испытывал к Вам величайшее восхищение, любовь и уважение… Я по-прежнему убежден, что Ваше Величество – единственный, кто способен провести страну через грядущие трудности и сохранить нашу Империю»[601]. Однако уже на следующий день Хэлси излагал свое мнение королеве Марии совсем в ином ключе: «Я совершенно подавлен всем этим и глубоко сожалею, что не смог добиться большего успеха [в предотвращении катастрофы]. Это подлинная трагедия, особенно когда понимаешь, что, не попади Его Величество под дурное влияние, он, с его личностью и способностями, мог бы и смог бы даже преумножить тот великолепный престиж и то наследие, что оставил Империи король Георг»[602].

Черчилль, разумеется, своей позиции не менял. Его горячая поддержка идеи морганатического брака побудила его написать жене: «[Бивербрук] звонил сообщить, что виделся с нашим джентльменом… [тот] решительно настроен. Теперь все зависит от решения Кабинета»[603]. И хотя Болдуин и другие подозревали, что опальный политик использует кризис как рычаг для возвращения в большую игру – возможно, в роли лидера так называемой Королевской партии или даже главы нового консервативного правительства, – Черчилль искренне сочувствовал Эдуарду и стремился ему помочь. Услышав от профсоюзного лидера Уолтера Ситрина, что профсоюзы всегда встанут на сторону правительства, а не короля, он ответил: «Я буду его защищать. Считаю это своим долгом»[604]. Однако Черчилль допустил две ключевые ошибки: фатально недооценил силу чувств короля к Уоллис («Эта привязанность повторит путь всех предыдущих», – уверенно бросил он Мари Беллок Лоундс) и наивно полагал, что его голос разума будет услышан Эдуардом. Ласселс позже с сожалением отмечал, что «сентиментальная привязанность Уинстона к герцогу Виндзорскому покоилась на трагически ложном основании – на его убеждении, что он действительно знает герцога,