Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Разумеется, мисс Льюис находилась под влиянием того сенсационного накала, что царил в американской прессе, беспрепятственно смаковавшей детали кризиса на протяжении нескольких месяцев, но Барнс не мог позволить себе игнорировать подобные обращения, сколь бы эмоциональны они ни были. Ведай все эти негодующие авторы, что вечером 3 декабря Болдуин намекнул Эдуарду, что Королевский проктор вполне может быть призван к вмешательству до того, как decree nisi вступит в законную силу, они бы несомненно удвоили, а то и утроили свой пыл, движимые жаждой скорейшего возмездия, и строчили бы письма, пока хватило бы сил и чернил.
К тому моменту, пожалуй, трудно было представить себе более напряженную и драматичную последовательность событий в британской истории. Король, ушедший в себя, почти сломленный разочарованием и горечью; его возлюбленная в бегах, преследуемая настойчивой сворой журналистов с блокнотами и фотокамерами; премьер-министр, из последних сил пытающийся удержать в узде распадающийся Кабинет, собственное пошатнувшееся здоровье и тень соперничающей политической силы, возникшей словно из ниоткуда; бульварная пресса, готовая вцепиться друг другу в глотки в те редкие мгновения, когда их всемогущие владельцы не были заняты кулуарными сговорами с королевскими особами и политиками; народ, разделившийся на два непримиримых лагеря в социальном противостоянии, не знавшем аналогов со времен Гражданской войны; и фашисты, внутри страны и за ее пределами, потирающие руки в сладостном предвкушении беспрецедентного кризиса, способного поставить Британию на колени.
Это был час для проявления героизма, пусть и незаметного, скромного. И героизм, в обличье самом неожиданном, уже готовился явить себя миру.
10
«Лучшая история со времен Воскресения»
Если бы в первых числах декабря 1936 года кто-то из любопытствующих прогуливался мимо телефонной будки у Грин-парка, напротив Букингемского дворца, он мог бы стать свидетелем необычной картины. Высокий, симпатичный мужчина, держа в руке чемодан, с деловитым видом вошел в будку. На первый взгляд, обычный коммивояжер – ход, весьма уместный для маскировки. Внутри же телефонной кабинки этот человек, известный в определенных кругах как Тар, склонился над распределительной коробкой и с помощью инженера телефонной компании устанавливал некий тонкий провод, пытаясь отыскать верный контакт в лабиринте проводов.
Этот ловкий трюк был необходим хитроумному агенту, чтобы проникнуть в тайны телефонных переговоров, от которых зависели судьбы нации. Ибо велись они не только герцогом Йоркским, чьи покои находились неподалеку, на Пикадилли, 145, но и самим Королем. Пусть монарх и удалился в Форт-Бельведер, телефонная линия связывала его с Лондоном и всем миром. Задача Тара состояла в том, чтобы добыть максимум информации о психическом и политическом состоянии Короля и доложить ее своему руководству в MI5, закулисным организаторам этой сверхсекретной – и, как ни странно, совершенно легальной – операции.
Письмо от 5 декабря, дающее зеленый свет операции, поражало своей странной недосказанностью, почти растерянностью. Множество карандашных правок словно стремились завуалировать истинный масштаб запроса, и подпись стояла не первых лиц – Саймона или Уилсона, а их доверенного лица. Печатная копия документа не сохранилась, и остается лишь гадать, почему столь уличающая страница избежала огня в руках адресата – Томаса Гардинера, главы Центрального почтамта. Неудивительно, что письмо было озаглавлено «Совершенно секретно», ибо то, что оно предписывало Гардинеру, было из ряда вон выходящим даже в смутные времена конституционного кризиса. После дежурных слов в начале («Министр внутренних дел просит меня подтвердить инструкцию, переданную Вам устно, с его санкции, сэром Хорасом Уилсоном») просьба прозвучала предельно откровенно: «Вам надлежит организовать перехват телефонных разговоров между Форт-Бельведером и Букингемским дворцом, с одной стороны, и континентальной Европой – с другой»[629].
И хотя имя инициатора оставалось неназванным, инструкция недвусмысленно исходила от Болдуина, который, видя всю серьезность положения, фактически подталкивал сэра Вернона Келла, создателя и первого главу MI5, к поступку, граничащему с государственной изменой. Келл, однако, не был марионеткой в чужих руках – прославленный герой войны, чьи заслуги были отмечены множеством наград и чье имя красовалось в престижном справочнике «Кто есть кто» (Who’s Who) с пометкой «Комендант военной полиции военного министерства». Его ведомство, созданное в 1909 году, никогда прежде не получало столь щекотливых поручений, и работа предстояла настолько деликатная, что материалы, касающиеся ее, были сокрыты от посторонних глаз в Национальном архиве вплоть до недавнего времени.
Келлу требовались неоспоримые основания, чтобы решиться на такое дело, и ему в деталях разъяснили всю его крайнюю необходимость. Эдуард, по общему мнению, терял душевное равновесие, и причина тому была не только в Уоллис; ходили упорные, хотя и ничем не подтвержденные слухи, распространяемые, в частности, самим архиепископом Кентерберийским, что король злоупотребляет алкоголем и прибегает к наркотическим средствам, из-за чего ведет себя все более неадекватно[630]. Лэнг, ставший к тому времени его главным недоброжелателем, писал Джеффри Доусону 6 декабря, пересказывая беседу с Клайвом Уиграмом, что «Его Величество душевно нездоров, и его помешательство [на Уоллис] – не просто упрямство, а расстройство разума». Лэнг, чьи слова, конечно, несли отпечаток личной неприязни к королю, все же настаивал на том, что «неоднократно в прошлом он проявлял признаки мании преследования» и предрекал «нескончаемые распри с министрами», если ему будет позволено сохранить корону[631]. Таким образом, негласный надзор за Эдуардом представлялся как акт гражданского долга, а не как предательство.
Существовали и другие, не менее серьезные основания, заставившие Келла пойти на этот шаг. Король, как опасались, мог поддаться дурному влиянию – как со стороны Мосли и его фашистской партии, так и из-за упорных слухов о его тайных симпатиях к нацистской Германии. Ходили даже тревожные слухи, что в критический момент он может обратиться за помощью к одной из этих сил или к обеим сразу, чтобы удержать власть в случае создания некой «Королевской партии». Этим объясняется и особое упоминание в письме «континентальной Европы», что подразумевало как контроль за контактами с Уоллис, томящейся в Каннах, так и пресечение любой возможности – искусно режиссируемой неутомимым Риббентропом – возникновения беспрецедентной ситуации, когда монарх одного государства мог бы обратиться к диктатору другого за содействием в свержении непокорного и неугодного правительства. Угроза гражданских волнений – вплоть до бунта – окончательно убедила Келла в необходимости действовать.
Как только согласие Келла было получено, встал вопрос о выборе исполнителя, и тут взоры обратились к его правой руке – Тару, Томасу Аргайллу Робертсону. Этому искусному оперативнику предстояло впоследствии прогреметь на весь мир, возглавив в годы Второй мировой войны операцию «Двойной крест», или «XX», – виртуозную партию дезинформации, благодаря которой нацисты ждали высадку в Кале, пока союзники высаживались в Нормандии. Но сейчас ему поручалось задание иного плана, хотя и столь же беспрецедентное, и он
