Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
В этой теневой игре Келлу и Тару помогали не только профессиональные навыки, но и ценные сведения, поступавшие в Особый отдел. Источником служили телохранители Эдуарда, доверие к которым он питал, увы, ошибочно, а также досье на Уоллис, собранное до и во время кризиса отречения (оно продолжало пополняться и после). Охранники, призванные блюсти покой ее дома на Камберленд-Террас, имели carte blanche[632] на установку аппаратуры слежки и, не ставя ее в известность, сполна воспользовались своим особым положением. Бесспорно, это было предательство, но в тот роковой час оно казалось единственно верным путем.
Прослушивание велось в дни, когда Англия, казалось, застыла на самом краю бездны. Военный и парламентарий Эдвард Спирс нашел царившее в обществе уныние «неописуемым» и сравнил ситуацию в стране с положением отчаявшегося человека, который, лишь недавно восстановившись на службе после тяжких испытаний, узнает, что его дочь беременна от шофера. Когда, казалось, вот-вот разверзнется хаос, друг Спирса, Боб Бутби, с тревогой отметил 3 декабря: затянись кризис еще немного, и монархия окажется на грани исчезновения.
Пусть друзей и союзников у Эдуарда почти не осталось, но те немногие, кто уцелел, хранили верность до конца. Бивербрук преследовал собственные цели, но Монктон оставался рядом не только как юрисконсульт, но и как преданный боевой товарищ. Маунтбеттен писал Эдуарду с теплотой: «Осознаешь ли ты, сколь много искренних сторонников у тебя повсюду? Если тебе нужна моя помощь, любая услуга, или хотя бы просто друг Уоллис рядом, чтобы скрасить твое одиночество, тебе стоит лишь позвонить… Невыносимо чувствовать себя беспомощным, бессильным хоть чем-то помочь, кроме как огрызаться на всякого, кто смеет чернить имя своего Короля – а таких почти нет, по крайней мере, в моем присутствии»[633]. И вот вечером 4 декабря Эдуард получил возможность впервые встретиться с глазу на глаз с человеком, в чьей помощи он видел последний шанс на достойный выход из безысходной ситуации с честью и достоинством: Уинстоном Черчиллем.
Черчилль уже вставал на защиту монарха в Палате общин в тот же день. Доусон, не питавший к нему теплых чувств, язвительно отметил в дневнике, что «Уинстон, жаждущий смуты, выглядел мрачнее тучи»[634]. После того как Болдуин заявил, что закон не предусматривает морганатического брака иначе как по особому акту парламента и что «Правительство Его Величества не намерено вносить подобный законопроект», Черчилль, не обращая внимания на ликующие возгласы, с яростью потребовал, чтобы парламент был поставлен в известность, прежде чем будет отдан хоть какой-либо исполнительный приказ. Политик-консерватор Лео Эмери застал его в коридорах, пышущего гневом: «Я – за Короля и не допущу, чтобы министры задушили его в тиши кабинетов, пустили под откос, не дав ему слова в свою защиту ни перед Парламентом, ни перед народом»[635]. Наконец-то у него появился шанс.
В своих воспоминаниях Черчилль старательно нивелирует поэтическую окраску своих речей, однако Эдуард позже писал: «Когда Болдуин говорил со мной о монархии, она казалась чем-то иссохшим и мертвенным… но когда слово брал Черчилль, она словно воскресала, наполняясь сиянием… В тот вечер я увидел истинный масштаб его личности»[636]. Впервые за годы правления, вдохновленный пламенными словами этого выдающегося человека, он начал постигать, что рискует отказаться от величайшей привилегии, что может выпасть на долю англичанина.
Неудивительно, что, как позже вспоминал Черчилль, «Его Величество в первые 15 минут был весьма оживлен и непринужден… [но] явственно ощущалось, что напряжение, под бременем которого он столь долго пребывал и которое ныне достигло апогея, истощило его до предела». Политик намеренно ограничил свои советы, предложив лишь одно: «Если Вам нужно время, нет в стране силы, что могла бы Вам в этом отказать», и напомнил Эдуарду, что Болдуин в начале года брал двухмесячный отпуск, чтобы оправиться от парламентских тягот, добавив: «Ваши же тяготы куда серьезнее и продолжительнее». Хелен Хардинг утверждала, что Черчилль пошел еще дальше, предложив, в крайнем случае, королю последовать примеру Георга III и укрыться в Виндзорском замке, выставив у врат стражу из королевских медиков. Однако этот экстравагантный замысел так и не был воплощен в жизнь.
Черчилль начертал для Эдуарда план, простой и действенный, главная цель которого была – выиграть драгоценное время. Он не мог предложить решения, но сумел подарить королю мимолетный проблеск надежды. Он советовал ему ни в коем случае не покидать страну и воздержаться от встреч с Уоллис, но в душе опасался, что «[Эдуард]… совершенно потерял нить рассуждений и предстал передо мной в состоянии крайнего изнеможения». Со сталью в голосе политик заверил монарха: «У мистера Болдуина отеческое сердце, и ничто не заставит его обойтись с Вами жестоко в столь деликатном деле»[637]. Прощаясь, он произнес слова, ставшие крылатыми: «Сир, сейчас время для раздумий. Дайте время батальонам на марш»[638]. Впоследствии Эдуард не раз повторял этот совет Монктону, сознательно копируя интонации Черчилля, но без тени иронии. Момент был слишком серьезен для шуток.
Именно в этот час триумфов и падений в замысле пошла еще одна серьезная трещина, когда Болдуин, после совещания с Кабинетом, подтвердил их единогласный отказ на предложение Эдуарда выступить перед народом по радио[639]. В письме к королю он разъяснял: «Между положением Короля и положением частного лица пролегает принципиальная пропасть… Обращение к народу возможно лишь по совету министров, которые несли бы ответственность за каждое слово… В сложившихся обстоятельствах мистер Болдуин не может советовать Королю выступать с предложенным обращением»[640]. Эдуард принял удар внешне невозмутимо, но в ответ, словно бросая вызов, предложил Болдуину выступить в парламенте в понедельник с заявлением, подтверждающим его непреклонную волю жениться на Уоллис и его намерение говорить с народом напрямую. Это было расценено как дерзкий вызов, если не сказать – конституционная ересь. Дафф Купер, еще вчера бывший одним из самых ревностных защитников Эдуарда в правительстве, резюмировал: «Пока Король остается Королем, каждое его слово должно быть произнесено с санкции министров, несущих полную ответственность за каждое из них. Следовательно, даже если бы мы сами советовали ему произнести эту речь, позволить ему этого мы не могли бы»[641].
Купер был измотан непримиримостью обеих сторон. Бивербрук не вызывал у него теплых чувств, а «витиеватая речь» Черчилля на прошлой неделе, по его словам, вызвала лишь раздражение. Но и младшие члены Кабинета, даже те, кто в целом разделял его взгляды, виделись ему паникерами, истерично страшащимися правительства Черчилля в случае падения Болдуина. И все же,
