Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Идею Эдуарда обратиться к нации по радио, которую он уже обсуждал с Уоллис, поддержали Черчилль, Бивербрук и королевский солиситор Джордж Аллен. В соответствии с этим планом 3 декабря король приступил к работе над текстом речи, которая подчеркнула бы его сильные стороны, опираясь на помощь Монктона, Черчилля и других советников. Он намеревался предстать перед подданными как слуга народа, напомнив о себе как о «том самом человеке, которого вы так хорошо знали в бытность принцем Уэльским». В речи упоминался его девиз Ich dien[606] как главный жизненный принцип, выражалась благодарность Доминионам за «сердечный прием» и британской прессе за «любезность и внимание». Затем следовало ключевое заявление: «Я не смог бы и дальше нести тяжкое бремя королевской власти, которое постоянно давит на меня, если бы не мог черпать силы в счастливой семейной жизни, и потому окончательно решил жениться на женщине, которую люблю, как только она будет свободна». Эдуард особо подчеркивал личный характер своего выбора («Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять: я никогда бы не помыслил о браке по расчету… Я был очень одиноким человеком»), заверял, что Уоллис не станет королевой и не ищет этого статуса, и заключал предложением: «Я полагаю, для меня будет лучше уехать на время, чтобы вы могли спокойно и не спеша обдумать сказанное мною… Моя глубокая привязанность к своей стране и ко всем вам останется неизменной»[607].

Дай Кабинет Эдуарду разрешение на трансляцию, события могли бы принять стремительный оборот. Годфри Томас выяснял у сэра Джона Рейта, насколько быстро можно организовать эфир; Рейт заверил, что при согласии премьер-министра трансляцию можно провести из Виндзорского замка уже вечером 4 декабря. Оба не сомневались: будет отмашка Болдуина – будет и трансляция. Это дало бы королю возможность уехать в Европу на несколько дней или недель, чтобы спастись от невыносимого давления. Если бы общественное мнение, умело направляемое Бивербруком и Хармсвортом, качнулось в его пользу, он мог бы вернуться и вопрос о браке – морганатическом или любом другом – снова встал бы на повестку дня. В случае же провала трансляции он мог бы воссоединиться с Уоллис и покинуть страну, оставив позади стресс и мучения. По словам герцога Йоркского, король был «в высшей степени возбужден»; подобно Уоллис, он находился на грани нервного срыва, и лишь выработанное годами самообладание удерживало его от окончательного коллапса.

И снова Болдуин, точно грузный предвестник несчастья, явился в Букингемский дворец, на сей раз поздно – в 9 часов вечера. Премьер-министр и сам был взволнован и утомлен, чему отчасти способствовало и то, что пару часов назад его автомобиль попал в аварию. Днем он успел ввести в курс последних событий архиепископа Кентерберийского и отбил очередные шпильки Черчилля в Палате общин, сославшись на то, что ситуация слишком нестабильна для публичного обсуждения деталей. Поскольку Уилсон уже намекал, что Эдуард, скорее всего, предложит обратиться к нации по радио, Болдуин не слишком удивился, услышав это предложение от самого короля. Его ответ был резок: «Это будет неконституционно». Обиженный Эдуард возразил: «Вы ведь хотите, чтобы я ушел, не так ли? Но прежде чем я это сделаю, я считаю справедливым – и ради нее, и ради себя – высказаться»[608]. На это Болдуин с явной усталостью ответил: «Сир, я желаю того же, чего, по Вашим словам, желали и Вы: уйти с достоинством, не допустив раскола в стране и сделав все возможное, чтобы облегчить задачу Вашему преемнику. Обращение по радио – это шаг через головы Ваших министров… Возможно, Вы и измените общественное мнение своим выступлением, но Вы совершенно точно его ожесточите»[609].

Именно в этот момент Болдуин, до сих пор твердо державший нити управления кризисом в своих руках, совершил два тактических просчета, каждый из которых лишь способствовал затягиванию развязки еще на несколько дней. Первый был сравнительно невелик: он дал королю ложную надежду на возможность трансляции, пообещав обсудить этот вопрос с Кабинетом на следующий день, вместо того чтобы сразу заявить о невозможности такого шага, что ускорило бы дело. Вторая же ошибка – о которой он, по свидетельствам, пожалел почти мгновенно[610] – заключалась в уступке безобидной на вид просьбе короля разрешить встречу со «старым другом, с которым можно поговорить начистоту»[611]. Этим «старым другом» оказался Черчилль, прямые контакты которого с Эдуардом Болдуин до тех пор пресекал, опасаясь их альянса. Теперь же ключевым фигурам так называемой Королевской партии ничто не мешало собраться вместе и открыто строить свои планы.

Опустошенный после «ужасного дня», король явился к матери в Мальборо-хаус – их первую встречу за десять дней. Его заверения в духе «я не хочу втягивать вас и семью, я должен справиться с этим сам» не встретили ни сочувствия, ни понимания. Напротив, они лишь усилили ее досаду: Эдуард не намерен отступать. Хелен Хардинг сообщала, что на следующий день королева Мария отправила записку ее мужу, в которой «в полной мере излила свои чувства по поводу того, как Его Величество обращается с семьей», а именно – что «король… изо всех сил старается делать вид, будто королевской семьи не существует»[612]. Позже Осберт Ситуэлл передавал слова Марии о том, каким горьким было их разочарование, ведь они верили, что принц Уэльский станет великим монархом; по ее выражению, «казалось, он утвердил себя как виртуозный мастер своего редкого и трудного ремесла»[613]. Вместо этого, столкнувшись с непреклонностью матери, Эдуард выказал свое раздражение, перейдя на холодный, почти откровенно грубый тон. Королева Мария увидела в этом пагубное влияние Уоллис и так и не смогла простить ему этого.

Вернувшись во дворец после этой бесплодной беседы, Эдуард узнал неутешительные новости: ни Бивербрук, ни Черчилль не верили в возможность радиообращения и настоятельно советовали ему не покидать страну, чтобы не спровоцировать фактический государственный переворот в свое отсутствие. Измученный, одинокий и подавленный, он стоял перед Букингемским дворцом, вновь ощущая тот самый «мощный прилив острой неприязни к зданию, что чувствовал всю жизнь». Словно окончательно смирившись с тем, что королем ему не быть, он задался вопросом: «А мое ли это место вообще? Ответ пришел незамедлительно – конечно нет, по крайней мере, пока я один»[614]. Это был последний раз, когда он переступал порог ненавистного дворца в качестве короля Англии. В сопровождении преданного и не менее измученного Монктона он собрался ехать в Форт-Бельведер. Однако, едва автомобиль миновал дворцовые ворота, толпа – смесь зевак, сторонников