Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Бивербрук, конечно, имел собственные соображения относительно того, как лучше контролировать ситуацию. Он прекрасно понимал, как, скорее всего, будут развиваться события. Первые передовые статьи должны были появиться в газетах, наиболее лояльных правительству и, соответственно, настроенных враждебно к Эдуарду. Далее, по замыслу издателя, следовало «дать жесткий отпор, и незамедлительно!» С присущей ему «природной воинственностью» магнат дал понять королю, что единственный способ для него жениться и остаться на троне – это одержать победу в ожесточенной пропагандистской войне. Он был твердо убежден – и в этом мнении он был далеко не одинок, – что «нет никаких оснований считать предосудительным брак короля с разведенной женщиной. Можно привести веские доводы в защиту этого»[581].
Его личная преданность монарху не подлежала ни малейшему сомнению. Когда Хор, действуя, как утверждалось, по поручению Болдуина, обратился к нему с деликатным намеком относительно того, что поддержка его изданиями позиции Эдуарда рушит наметившийся «единый фронт», Бивербрук с непреклонной твердостью заявил: «Я принял шиллинг от Короля. Я – человек Короля». И все же его неизменно раздражало явное нежелание Эдуарда вступить в бескомпромиссную схватку не на жизнь, а на смерть, о которой столь страстно грезил Бивербрук. Вечером 2 декабря король сказал ему: «Я намерен удалиться от государственных дел». Бивербрук, по-прежнему уверенный в том, что отречение является недопустимым и крайне нежелательным исходом, и искренне не желавший подобного развития событий, был раздосадован тем, что воспринял как недостаток воли к борьбе и, возможно, даже отсутствие стремления к победе в разразившемся ожесточенном конфликте. Знай он истинную причину равнодушия Эдуарда, он, возможно, отнесся бы к нему с большим пониманием.
В стенах Форта Уоллис приступила к обсуждению с Эдуардом идеи, которая, в случае ее воплощения в жизнь, могла бы обрести вес значимого фактора в развертывающемся кризисе. Она, как и другие американцы, знала о воздействии так называемых бесед у камина президента на общественное мнение, а также понимала, что рождественские обращения Георга V в предыдущие годы были успешным средством общения со своим народом в более доверительной и личной манере, нежели любая газетная публикация или иное официальное заявление. Исходя из этого, она предложила Эдуарду последовать аналогичному примеру, дав разъяснения относительно сложившейся ситуации своему народу и испросив его поддержки и понимания. Его первоначальная реакция была благосклонной. В нем «мелькнула искра былого энтузиазма», и он сказал: «Милая, возможно, это и есть та спасительная соломинка, за которую мне следует ухватиться, и я готов предпринять попытку. Это чертовски хорошая идея. Но мне придется получить разрешение Кабинета министров, а это будет непросто»[582].
Однако не успел Король инициировать свое обращение к нации, как Болдуин уведомил его 2 декабря, что Доминионы единогласно отвергли идею морганатического брака. При этом премьер-министр намеренно не упомянул, что столь единодушный отказ явился результатом тщательно срежиссированной дипломатической комбинации, в ходе которой Доминионам была искусно предоставлена возможность публично заявить о своей полной поддержке решения, которое будет принято британским правительством. Игнорируя раздраженное возражение Эдуарда, указавшего на то, что «с парламентом никто не счел нужным посоветоваться… данный вопрос ни разу не был вынесен на открытое обсуждение»[583], Болдуин недвусмысленно очертил перед Королем весь спектр возможных дальнейших действий. Первый путь, и предпочтительный для него, заключался в том, чтобы король отказался от идеи жениться на Уоллис вовсе. Второй путь предполагал, что Король все же вступит в брачный союз, пренебрегая советом Кабинета министров, и тем самым спровоцирует неизбежное падение правительства, что, в свою очередь, повлечет за собой досрочные выборы, где вопрос о его браке абсолютно точно приобретет доминирующее значение. Или же, конечно, он мог отречься от престола. Премьер-министр был уже измотан; Доусон сообщал, что «он совершенно выбился из сил и сидел, склонив голову на руки, опершись о стол»[584]. Но в этот час национального кризиса он не собирался сдаваться. Как писал Доусон, «[он] был совершенно уверен в правильности избранного курса»[585].
Согласно дошедшим до нас свидетельствам, Эдуард, получив известие о несогласии Доминионов с идеей морганатического брака, лишь проронил: «Я всегда это предвидел», однако не отступил от своего, неуклонно заявив: «Я не способен исполнять свои монаршие обязанности без нее. Я намерен заключить с ней брак и уйти»[586]. Он вновь повторил, словно завороженный: «Уоллис – самая чудесная женщина на свете», и премьер-министр, сжалившись над ним, ответил: «Что ж, сир, осмелюсь надеяться, что Вы не разочаруетесь в своем выборе. Что бы ни случилось, я надеюсь, что вы будете счастливы»[587]. В завершение их разговора Король обратился к Болдуину с настоятельной просьбой наложить запрет на публикацию в The Times на следующий день статей, содержащих нападки на миссис Симпсон. Премьер-министр предпринял безуспешную попытку донести до его сведения, что ни в его и ни в чьей власти указывать прессе, что делать.
Итак, первой должна была уехать Уоллис. В тот вечер она осознала, что ее дальнейшее пребывание лишь усугубляет положение обоих, и сказала: «Я уезжаю. Мой отъезд и так запоздал. Мне нужно было уехать еще тогда, когда ты показал мне письмо Хардинга. Теперь никакие твои слова не заставят меня остаться»[588]. В ее окно бросали камни; на улице ей кричали оскорбления. Те, кто был возмущен ситуацией, но не желал или боялся нападать на короля напрямую, нашли отдушину, поливая грязью его избранницу. На этот раз Эдуард понял, что было бы безумием препятствовать ее отъезду. Он ответил: «Мне будет тяжело отпускать тебя, но еще тяжелее будет, если ты останешься»[589]. Он попросил своего камергера, Перегрина «Перри» Каста, лорда Браунлоу, сопровождать ее; перед отъездом Браунлоу напрямую спросил короля, намерен ли он отрекаться от престола. «О нет», – ответил Эдуард, что Браунлоу впоследствии охарактеризовал как «первую и последнюю большую ложь в их дружбе»[590].
Уоллис покинула Англию ранним утром, в сопровождении Браунлоу, направляясь на виллу друзей в Каннах. Для сохранения инкогнито они использовали вымышленные имена «мистер и миссис Харрис». Уоллис была уверена, что это прощание навсегда – она не увидит больше ни своего возлюбленного, ни Англию. Их расставание, по ее словам, было «бесконечно печальным и безутешным», хотя не все разделяли это мнение. Хардинг, видевший «как всегда очаровательного» Эдуарда в последний раз 2 декабря, презрительно отметил, что ее отъезд был совершен «в унизительной спешке и под покровом ночи»[591],
