Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
С каждым днем 1936 года тревога епископа Бланта росла, тревога за благочестие, которого, казалось, все меньше оставалось в сердце короля – защитника веры по долгу службы. И хотя Блант не был ни ханжой, ни фанатиком, он искренне верил, что коронация, назначенная на весну 1937 года, – это священнодействие, исполненное глубочайшего религиозного смысла, и относиться к нему следует с благоговением и трепетом. На епархиальной конференции в начале декабря он счел своим пастырским долгом коснуться темы предстоящей службы и, как ему казалось, легкомысленного отношения короля к столь важному событию[570]. Он и не подозревал, что его тщательно выверенные и исполненные благих намерений слова станут той искрой, что развеет тяжелую пелену молчания, которой пресса окутала королевский скандал.
Блант говорил об «очевидно представительской позиции короля» и, признавая, что «его личные взгляды и мнения принадлежат ему, и как частное лицо он, как и любой из нас, имеет право быть хранителем собственной совести», заявил, что «в своем публичном качестве на коронации он олицетворяет представление народа Англии о королевской власти». Опираясь на свою эрудицию, он подчеркнул, что «на протяжении долгих веков, и, надеюсь, по сей день, это является неотъемлемой частью представления, что королю необходима благодать Божья для своего служения… Сколько бы это ни значило для того, кто коронован, много или мало, для народа в целом это означает посвящение английской монархии попечению Бога».
В своей речи Блант коснулся «веры, молитвы и самоотверженности самого Короля». А вот какой отрывок этой речи сотни газетчиков услышали очень хорошо: «Об этом мне было бы ныне неуместно говорить что-либо, кроме как предать его Божественной благодати, в коей он столь обильно ныне нуждается, как и все мы – ибо Король есть человек, как и мы – дабы он смог исполнить свой долг с честью и совестью. Мы надеемся, что он осознает свою потребность. Некоторые из нас хотели бы, чтобы он подавал больше явственных признаков такого осознания», – именно эта часть убедила газетчиков, что час пробил и весть о «королевской проблеме» теперь может быть предана гласности.
Журналист Bradford Telegraph and Argus Рональд Харкер, конспектировавший речь Бланта, счел ее ясным – пусть и намеренно завуалированным – намеком на события, разворачивающиеся в Лондоне, в частности на отношения короля с Уоллис. В результате он передал свою заметку в Press Association, которая немедленно разослала отчет о речи Бланта во все газетные редакции Англии, сопроводив его передовой статьей редактора Yorkshire Post Джона Манна, в которой прямо говорилось: «Доктор Блант, должно быть, имел веские основания для столь острого замечания. К тому времени многочисленные слухи о короле, растиражированные бульварной американской прессой, уже широко разошлись в народе… Определенные заявления… нельзя отринуть с безучастным равнодушием: они слишком обстоятельны и явно имеют под собой фактическую основу».
Манн, прекрасно понимавший, какое воздействие его слова окажут на общественное мнение, не избежал назидательного тона, провозгласив: «В сердцах все большего числа ответственных граждан зреет опасение… что Король, быть может, еще не постиг, сколь всеобъемлющим… должно быть то самопожертвование, о котором говорил доктор Блант, чтобы Коронация стала благословением для всех народов Империи, а не обернулась, напротив, камнем преткновения»[571].
До сих пор нет полной ясности, знал ли сам Блант о связи Эдуарда с Уоллис. Легко представить его кабинетным ученым, человеком не от мира сего, чья тщательно выверенная речь возымела столь неожиданный эффект лишь благодаря невольному, но для всех очевидному намеку на разгорающийся скандал. Впоследствии он даже выпустил официальное заявление, в котором отрицал всякую осведомленность об этом деле. Однако не стоит забывать, что за две недели до того он присутствовал на встрече в Ламбетском дворце, где Космо Лэнг в гневе обрушивался на «дважды разведенную американскую даму, которую американская пресса во всеуслышание именует будущей королевой Англии», и предрек, что «британская пресса проявила должное благоразумие, но не сможет вечно хранить обет молчания»[572]. Вскоре после этих событий супруга епископа Уэйкфилда сочинила остроумный лимерик, высмеивающий щекотливое положение:
Не имел к эпатажу талант,
И всю жизнь избегал света рамп,
Но вдруг неосторожно,
Поборолся с безбожьем,
Потому что зовут его Блант[573].[574]
Бивербрук даже утверждал, что Лэнг прямо подтолкнул Бланта к этой речи, хотя никаких доказательств в поддержку этого предположения нет. Как бы то ни было, была ли это завуалированная отсылка или нет, сама мысль, что королевский авторитет Эдуарда ныне настолько низок, что епископ может публично поставить под сомнение его духовные качества, была беспрецедентна. Дафф Купер подытожил: «Полагаю, это был первый случай в нынешнем столетии, когда монарх Великобритании подвергся публичному порицанию»[575].
На первых порах, как и было обещано Бивербруком Эдуарду в ходе их телефонной беседы, публикации в прессе сохраняли преимущественно сдержанный характер, ограничиваясь изложением речи Бланта и передовой статьи пера Манна. Однако, несмотря на внешнее спокойствие, многие редакторы газет, и в особенности Доусон, возглавлявший The Times, не могли найти покоя. Уже 30 ноября Доусон написал статью в колонку редактора, в которой, хотя и отмечались «стойкость и уравновешенность» парламента, содержалось упоминание некоего «вероятного кризиса, будь то обусловленного внешними факторами или порожденного внутренними обстоятельствами»[576], – всякий достаточно искушенный читатель без труда понял этот едва завуалированный намек на сенсационные известия, до поры до времени удерживаемые от печати. В условиях, когда так называемое джентльменское соглашение исчерпало себя, развернутая и безотлагательная реакция представлялась неизбежной. Свидетельством тому служит запись, оставленная Доусоном в своем дневнике 1 декабря: «В конечном итоге я принял решение опубликовать текст речи целиком, но воздержаться от каких-либо собственных комментариев… иное поведение было бы равносильно участию в заговоре молчания»[577]. Даже издания, принадлежащие Бивербруку, не могли избежать необходимости освещения этой истории, хотя, как Бивербрук сообщил Эдуарду, «The Express, как и другие издания, доведет до читателей факты. Таков наш профессиональный долг»[578].
Молчание газет до этого момента было беспрецедентным. Как выразился Джон Саймон, «это был поистине экстраординарный факт, что в стране, где нет цензуры новостей, где конкурирующие издания отчаянно борются за тираж и где любая попытка правительства контролировать темы для обсуждения встретила бы яростное сопротивление и повсеместное игнорирование, британская пресса по добровольному соглашению… сохраняла полное молчание в течение шести месяцев по теме, которая в противном случае с жадностью обсуждалась бы в каждом доме страны»
