Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Николсон занес в свой дневник слова Рамсея Макдональда, полные глубокой скорби: «[Эдуард] нанес своей стране урон, какого она не знала за всю свою историю». И далее добавил, что, хотя Кабинет министров и Тайный совет единодушно склоняются к его отречению, король по-прежнему упорно верит в поддержку народа, в то самое «великое горячее сердце нации». Николсон, однако, отвергал эту иллюзию: «Высшие классы, – писал он, – возмущены ее [Уоллис] американским происхождением куда больше, чем ее разводами… Низшие же классы, напротив, не столь придирчивы к ее гражданству, но впадают в ярость от мысли о женщине, успевшей сменить двух мужей». В заключение он отметил, что, хотя лично ему Уоллис вполне симпатична и даже вызывает некое сочувствие, она солгала Сибил, уверяя в отсутствии матримониальных планов в отношении Эдуарда, и что он «не может отделаться от мысли, что она либо непроходимая дура, либо лицемерка»[557].

Без поддержки Кабинета министров Доминионы также не могли одобрить морганатический брак, тем более что Болдуин умело направлял их к нужному решению. Хотя Энтони Иден говорил о «щепетильной беспристрастности», с которой была составлена телеграмма-запрос, министр по делам Доминионов Малкольм Макдональд был куда более откровенен: «Крайне важно, чтобы [лидеры Доминионов] как можно скорее, спонтанно и единогласно пришли к одному и тому же выводу относительно конституционного решения»[558]. Телеграмма же, отправленная в Доминионы, была проста и безапелляционна: «Одобряете ли вы морганатический брак Короля? Или, если Король настаивает на браке, рекомендуете ли вы отречение?»[559]. Больше не оставалось места для полумер и компромиссов – идея сохранить Эдуарда на троне, избавившись от Уоллис или заточив ее в Форте, была окончательно отброшена. Теперь в Кабинете возобладало иное мнение: своенравный король доставил достаточно хлопот одной нации. Лучшим выходом было бы поскорее вынудить его уйти, уступив место на троне его брату – ответственному, покладистому и, главное, предсказуемому.

И хотя Хор не встал на защиту Эдуарда на заседании Кабинета, сразу по его окончании он поспешил на ланч к Бивербруку, чтобы поведать ему о том, сколь мрачные краски сгущаются над королевским делом. Даже когда его раздраженный собеседник попытался уверить, что ситуация «сложна, но отнюдь не безнадежна»[560], известие об обращении к Доминионам лишь усугубило положение. Бивербрук, газетчик до мозга костей, прекрасно понимал, что лаконичность – лучшее оружие убеждения, способное склонить чашу весов в нужную сторону, и что в этой игре инициатива безоговорочно принадлежала тем, кому было дано право формулировать вопрос – Болдуину и его Кабинету министров.

Взволнованный до предела, он направился в Букингемский дворец на аудиенцию к королю и, словно предрекая судьбу его столь же несчастного венценосного предка, воскликнул: «Сир, ваша голова уже на плахе! Болдуину остается лишь взмахнуть топором!»[561]. Подчеркивая крайний консерватизм Доминионов – «Я канадец… Их ответ будет скор и бесповоротен: “нет”»[562] – и настаивая на праве Эдуарда отправить собственную, кардинально иную телеграмму, чтобы представить вопрос в более выгодном свете, он не встретил поддержки со стороны короля, погрязшего в апатии и фатализме. Как с горечью констатировал Бивербрук, «он избрал политику полного дрейфа, неминуемо ведущую к гибели»[563]. Гарольд Николсон пришел к тому же неутешительному выводу, обрушившись с критикой на «достойное сожаления легкомыслие Эдуарда, порой граничащее с инфантилизмом»[564].

Иные, однако, не могли оставаться безучастными, наблюдая, как институт монархии, казалось, вот-вот рассыплется на глазах. Герцог Йоркский, постепенно смиряясь с неотвратимостью грядущего, писал Годфри Томасу, мрачно предрекая: «Если случится худшее и бремя правления ляжет на мои плечи, будьте уверены, я сделаю все, что в моих силах, чтобы привести дела в порядок, если только вся конструкция не рухнет под натиском и напряжением происходящего»[565]. Хотя поначалу известие о вероятном отречении повергло его в «ужас и недоверие»[566], Берти писал брату 22 ноября, после тяжелого душевного разговора, слова, полные искреннего сочувствия: «Когда ты поведал мне на днях о своем решении жениться на Уоллис, надеюсь, ты не подумал, что я остался равнодушен к твоим чувствам. С тех пор я не перестаю думать о тебе, ибо всем сердцем желаю тебе счастья с той единственной, кого ты так горячо любишь… Я прекрасно понимаю, сколь тяжек твой крест, и уверен, что любое твое решение будет продиктовано высшими интересами нашей страны и Империи… Я счел своим долгом написать тебе это, ибо, боюсь, в нашем недавнем разговоре я не сумел выразить всего, что чувствовал на самом деле, ведь твои слова стали для меня полной неожиданностью»[567].

Монктон, осознавая, что его монарх и друг отчаянно нуждается в совете и поддержке, оставил свои дела и неотступно пребывал рядом с Эдуардом, став его верным щитом и опорой на протяжении всего декабря. Бивербрук же, напротив, с головой окунулся в водоворот лихорадочных интриг и закулисных маневров. Ланч с Сэмюэлем Хором, еще одна тайная встреча в Букингемском дворце – все ради одной цели: выиграть драгоценное время в надежде, что правительство падет и его преемник окажется более снисходительным к затруднительному положению короля. Даже когда монарх с пафосом возвестил, что «миссис Симпсон не будет брошена», становилось все очевиднее, что кризис неумолимо вступает в свою финальную, решающую фазу.

Тем не менее мало кто мог предвидеть то событие, что должно было стать ключом к его окончательному разрешению.

9

«Сделаем Британию вновь великой»

Если бы не одна-единственная речь, произнесенная им 1 декабря 1936 года, имя Альфреда Бланта, по всей вероятности, было бы навеки предано забвению. Уроженец Бретани, появившийся на свет в 1879 году, он посвятил десятилетия церковному служению, вершиной которого стало возведение в сан епископа Брэдфорда в 1931 году. Хрупкое психическое здоровье омрачали частые нервные срывы, но он пользовался народной любовью, склонялся к англо-католицизму и не скрывал «любви к некоторой доле церемониальности»[568].

Социалиста по убеждениям и «душу любой компании», его можно было заметить и за хлопотами на приходской кухне – нарезкой бутербродов и мытьем посуды, – и за чтением смелых богословских проповедей, бросающих вызов догмам. Один из каноников Брэдфордского собора с похвалой отзывался о его «истинно ученом смирении ума», которое находило выражение в неустанном стремлении постичь природу социальных недугов. В 1933 году он писал: «Человеческое общество зиждется на ложных принципах; его движущими силами стали эгоистический индивидуализм и власть золотого тельца. Бог же – лишь второстепенная фигура в жизни подавляющего большинства»[569]. Хотя тогда он и