Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Покинув Форт Бельведер, Бивербрук навестил Монктона для откровенного разговора о положении дел. Юрист согласился с его доводами, «что выглядело даже убедительнее, чем согласие самого Короля»[546], – писал магнат. Монктон, впрочем, не питал особых иллюзий относительно морганатического брака, но пообещал поразмыслить, как можно было бы смягчить ситуацию. Далее Бивербрук решил заручиться мнением Черчилля, чье отношение к происходящему сводилось к циничной формуле «пусть Король получит, наконец, свою красотку» и который склонялся к морганатическому решению, видя в нем меньшее из зол. Завершая свой дипломатический марафон, Бивербрук встретился и с Сэмюэлем Хором, которого рассматривал как потенциального «человека Короля» в Кабинете министров.
Хотя Хор и не скрывал своего презрительного отношения к идее брака Эдуарда и Уоллис при любых обстоятельствах, Бивербрук полагал, что у него есть козырь. Первый лорд Адмиралтейства годами брал у него деньги в обмен на конфиденциальные сведения с заседаний Кабинета министров. Поэтому, отправляясь к Хору, магнат руководствовался отнюдь не любезностью, а трезвым расчетом – вернуть, наконец, свои немалые вложения, пустив в ход давний компромат.
Несмотря на компрометирующие обстоятельства, Хор оставался непреклонен в своем неприятии идеи брака, даже когда Бивербрук уверял, что ищет лишь поддержки, а не личного одобрения. Единственная уступка Хора – обещание и впредь поставлять информацию с заседаний Кабинета, но без личных обязательств. Бивербрук, не теряя надежды, задумался об обращении к лорду Хьюарту, лорду главному судье, на что Эдуард поначалу дал свое согласие. Но внезапно ситуация изменила свой ход.
Король воспрянул духом, обретя союзника в лице газетного магната. Как он писал, «там, где прежде я был одинок и беззащитен, обрел, наконец, могущественного защитника»[547]. И все же в глубине души он сознавал, что Бивербрук – фигура неоднозначная и не вполне надежная. У него появилось тягостное предчувствие: «Сколь бы осторожен ни был мой путь, [мои действия] неотвратимо ввергнут меня в лабиринт притворства, к которому у меня не было ни таланта, ни желания»[548]. Поэтому уже в начале следующего дня, в 2 часа ночи, он позвонил своему новоявленному союзнику. Бивербрук вспоминал, что этот звонок привел его «в крайнее замешательство»: «Эдуард говорил с такой откровенностью, что я был прямо-таки встревожен, а он, в свою очередь, явно терял терпение из-за моей нарочитой сдержанности»[549]. Одной из причин осмотрительности Бивербрука была крепнущая уверенность в том, что телефон короля прослушивается. Как впоследствии подтвердилось, подозрения его были не напрасны (см. главу 10). Король, действуя по наущению Уоллис, заверил Бивербрука, что корона ей не нужна, и единственное ее желание – стать его супругой в морганатическом браке.
Раздосадованный и измотанный ночным звонком, магнат мгновенно «понял, что соглашение между нами аннулировано» и что «роковая слабость позиции Короля с пугающей быстротой становится очевидной»[550]. Бивербрук, доселе веривший в народную любовь к Эдуарду и относительную непопулярность Болдуина, надеялся, что со временем Уоллис будет принята обществом как законная супруга, не говоря уже о позорном поражении его давнего недруга. Но монарх не был стратегом. Поглощенный насущными проблемами, он не мог или не желал выжидать и наблюдать, куда склонится общественное мнение.
Одной из таких насущных проблем было нарастающее отчаяние миссис Симпсон. В ее адрес на Камберленд-Террас градом посыпались письма с угрозами, и она писала: «Я начала ощущать себя загнанным зверем»[551]. Она признавалась Сибил Коулфакс, что разрывается между мольбами близких покинуть страну и неукротимой властью, которую любовь возлюбленного имела над ней. «Они не понимают, что, если я [уеду], Король последует за мной, вопреки всему. И тогда они получат скандал в тысячу раз хуже, чем сейчас»[552]. Хотя она и пыталась скрыть от Эдуарда весь ужас ситуации, до него все же дошли слухи о готовящемся заговоре с целью взорвать ее дом, и 27 ноября он перевез ее и ее тетушку Бесси, приехавшую погостить, в Форт Бельведер. Уоллис не суждено было увидеть Лондон в ближайшие годы. Но и в стенах Форта она не обрела свободы, а лишь сменила одну тюрьму на другую. «Это был уже не зачарованный Форт, – с горечью признавалась она, – а осажденная крепость». Единственным, и то весьма сомнительным, утешением оставалось невероятное, если оглянуться назад, молчание прессы.
И даже под напором уверений Эдуарда, что «еще можно найти выход», в душе Уоллис зрел новый замысел: покинуть Англию, возможно, навсегда, и будь что будет. Сибил Коулфакс она писала, словно исповедуясь: «Я сама вынашиваю план отъезда на время. Полагаю, все здесь вздохнут с облегчением – ну, может быть, кроме одного человека, – но я замышляю хитроумный способ побега». Она была слишком проницательна, чтобы не осознавать всю глубину пропасти, разверзнувшейся перед ней. «Со временем люди забудут мое имя, – писала она, – и страдать будем лишь мы двое, а не толпа зевак, которых в действительности мало волнуют чужие чувства, их заботит лишь бесперебойное функционирование системы… Оставаться в доме, где хозяйка устала от тебя как от гостьи, – крайне неприятное ощущение»[553].
Пока измученная Уоллис пребывала на грани нервного срыва, Болдуин, как и обещал, созвал экстренное заседание Кабинета министров для обсуждения предложения о морганатическом браке. Это был первый раз, когда щекотливый вопрос был вынесен на открытое обсуждение, и, несмотря на недели интриг и слухов, предшествовавшие этому дню, многих министров новость повергла в шок. Премьер-министр представил идею морганатического брака с нарочитой беспристрастностью, но не преминул подчеркнуть неуступчивость Эдуарда и его явную подверженность влиянию таких неоднозначных фигур, как Бивербрук и Хармсворт. Завершая свое выступление, он произнес: «По всем признакам Короля убедили поверить, будто Уинстон Черчилль готов в нынешних обстоятельствах сформировать альтернативное правительство. Если это правда, то страна стоит на пороге опаснейшего раскола на два непримиримых лагеря – сторонников и противников Короля. И это, несомненно, чревато последствиями самого гибельного рода»[554].
Идея «Королевской партии» – теневого правительства, выросшего словно из-под земли, без подотчетности и мандата, – оказалась столь ошеломляющей для Кабинета министров, что они в едином порыве отвергли предложение о морганатическом браке. Саймон позже писал, что «не прозвучало ни единого голоса против мнения мистера Болдуина… невозможно было даже рассматривать особые законы, узаконивающие подчиненное положение будущей супруги Короля»[555]. Даже Хор, памятуя о единодушном мнении коллег, не осмелился выступить в защиту позиции Эдуарда.
